Григорий Брейтман – Кафешантан. Рассказы (страница 20)

Трактирщик не хотел говорить всего; у него все-таки осталась надежда хоть чем-нибудь воспользоваться от этой кражи. У него мелькнул проект забрать после ареста воров вещи и возвратить шкатулку с векселями. Он понимал, что весь розыск производится лишь благодаря векселям, и что по возвращении их владельцу последний успокоится.

— А где же вещи «схавировали», не знаешь? — спросил сыщик.

— Да откуда мне знать, — пожал плечами трактирщик, — может быть, уже сплавили, долго ли?

Веревкин, видя, что трактирщик дает интересные сведения, поверил его последней фразе и не стал допытываться, где вещи. Главная нить была у него в руках, а остальное было уже значительно легче. Узнавши от трактирщика, что Сенька живет с Танькой, хорошо ему известной воровкой, он торопливо попрощался с Григорием Ивановичем и побежал делиться своими сведениями с начальством.

В комнате Таньки все спали после сытного и веселого ужина. Танька занимала кровать, Митька с Рябининым спали на полу вместе, Сенька на полу отдельно около кровати Таньки. Федька тихо стонал во сне на своем сундуке. Комната была слабо освещена едва заметным огоньком в прикрученной лампе, стоявшей на печке. Как вдруг кто-то тронул за ручку двери и затем два раза постучал. Никто не отзывался, все спали. Стук стал повторяться, каждый раз сильнее и настойчивее, и наконец разбудил Рябинина. Он вскочил и стал прислушиваться.

— Кто там? — наконец спросил он тихо.

— Отвори, свои... — послышалось из-за дверей.

Все свои были на лицо, но Рябинин, ничего все-таки не подозревая, стал будить Митьку, что ему не скоро удалось, так как Митька спал необыкновенно упорно, и никакие толчки и стуки в дверь не могли возвратить его к действительности. Рябинин в отчаянии, не зная, что предпринять, осмотрелся, думая разбудить кого-либо другого, но, оглянувшись, так и замер. Сенька стоял около печки, прислушиваясь, но смотрел прямо на Таньку; последняя, в свою очередь, выглядывая из-под своей юбки, которая заменила ей одеяло, не спускала своих широко раскрытых глаз с Сеньки. Рябинин перевел взгляд на Федьку и увидел, что Федька сидит уже на сундуке, поджавши ноги, и внимательно слушает, словно по стуку желает узнать, кто пришел будить их в такой поздний час. А стуки все учащались и усиливались. Стучали палками и кулаками. Казалось, дверь сорвется с петель от этих яростных и упорных ударов.

— Ничего нет? — спросил тихо Сенька, произнося слова так, что Танька лишь по движению его губ угадала вопрос, и отрицательно покачала головой.

— Кто стучит? — вполголоса спросил Сенька, подходя еле слышно босиком к дверям.

— Отвори, а то дверь сломаем, свои, — послышались яростные крики за дверьми.

— Ну, и чего стучать, — проговорил громко Сенька, и, подняв крючек, отскочил в сторону. Словно вихрь сорвал дверь, с таким стуком и быстротой она растворилась, и в комнату вскочили, толкая друг друга, несколько человек.

— Подними огонь, — сказал кто-то, и городовой, схватив лампу, стал возиться с ней.

Скоро комната достаточно осветилась, и можно было различить ясно лица. Поздние гости состояли из околоточного надзирателя с портфелем под мышкой и до крайности заспанным лицом, городового, вытянувшегося около печки, и трех молодых людей, одетых, как фабричные, с палками в руках.

— Много вас здесь? — спросил надзиратель, не будучи в силах вследствие сонного состояния что-либо соображать.

— Как видите... — ответил Сенька и добавил недовольным тоном: — да закройте двери, не собаки же здесь.

Городовой закрыл дверь.

— Все тут! — оживленно воскликнул Веревкин. — Даже лишний есть. Ты давно вышел? — спросил он Сеньку.

— На днях, — ответил тот.

— А это кто спит? — он толкнул ногой Митьку.

— Ну, чего растолкались, — пробурчал проснувшийся несколько ранее Митька, — словно собаку...

— Ну, ну, Корявый, не сердись! — улыбнулся Веревкин, узнавший Митьку... А это кто? — спросил он, остановивши взгляд на незнакомом ему лице соседа Митьки.

Рябинин молчал и, сидя около Митьки, дрожал всем телом, стараясь сдержать стук зубов. Он обеими руками обхватил свои колени и, белый, как известь, подняв голову, глядел своими широко раскрытыми от ужаса глазами в глаза нагнувшегося к нему Веревкина, не зная, чего ожидать ему, не зная, что будет делать с ним этот маленький человек с усиками. Рябинин, не соображая ясно, трепетал при виде всей картины, а главным образом при виде этого человека.

— Как твоя фамилия? — спросил Веревкин.

Рябинин не изменял положения, он даже не пытался отвечать. Обхватив свои колени, он продолжал трепетать и глядеть в глаза Веревкину своими испуганными, неподвижными зрачками.

— Как фамилия? — я спрашиваю, — чего молчишь? — повторил вопрос сыщик, но Рябинин оставался все в том же положении.

Митька, видя своего приятеля в таком состоянии, приподнялся на своем тюфяке.

— Оставьте, господин Веревкин, его, он так, ночевать пришел...

— Знаю я вас... тоже дурака нашел.

— Ну, говорят же вам, разве не видите, как он испугался?

— Это новенький ваш?

— Какой новенький?

— Довольно голову крутить, одевайтесь...

— Для чего одеваться? — попробовал протестовать Сенька.

— Потом уже узнаешь, в чем дело, коли теперь забыл. Не задерживай, одевайся.

Сенька пожал плечами и стал одеваться, продолжая тихо, словно про себя, говорить о том, что ничего не знает, что тут какая-то ошибка, но Веревкин его не слушал.

— Ну, а ты? — обратился он к Митьке.

Последний ничего не ответил,, а стал также молча, одеваться.

— А ты также не стесняйся, — обратился сыщик к Рябинину, который, придя несколько в себя, вопросительно взглянул на Митьку.

— Одевайся, — сказал ему коротко Митька, и Рябинин, продолжая дрожать, стал с трудом одеваться; пуговицы, крючки и пояс вырывались из его рук, не попадали в петли.

— А меня-то чего? — восклицала между тем Татьяна, — чего вы ко мне пристали? Я только что из больницы, а вы лезете.

— Ну, ну, полно ломаться, вставай, не строй барыню.

— Помилуйте, господин Веревкин, праздник скоро, а вы берете, меня. Ей-Богу, я ничего не знаю. Пустите, пожалуйста.

— Одевайся, одевайся, — стоял на своем Веревкин.

— Да пожалейте меня, господин Веревкин, — молила Татьяна, — я, ведь, никуда не хожу.

— Одевайся, одевайся... — твердил сыщик,

— Вот не пойду, хоть зарежьте меня, не пойду! — со злостью воскликнула Танька, вскочив с кровати.

— Одевайся, одевайся, — однообразным тоном произносил Веревкин, бесстрастно глядя на нее.

— Ну, вот не пойду, да и только. Что это в самом деле! выдумают, Бог знает что, и тревожат ночью, — волновалась Танька, набрасывая тем временем на себя юбки, натягивая чулки и ботинки.

— Одевайся, одевайся, — как маятник, продолжал Веревкин, и все, повинуясь ему, с протестами спешили одеваться под взглядами полицейских; они вкладывали руки не в те рукава, правый ботинок натягивали на левую ногу, сердились и бранились за то, но одевались, как приказывал сыщик. Федька сначала корчил из себя больного, но в конце концов также оделся.

Наконец все были готовы.

— Становись тут, — приказал Веревкин, и вся компания отошла в угол, мрачно глядя на полицейских. «Поищи!» — обратился сыщик к своим товарищам, и те бросились рыскать по комнате, переворачивали постель Таньки, раскрыли сундук и стали шарить внутри, выбрасывать на пол вещи, к великому огорчению побледневшей Таньки. «Вот еще, ей-Богу, — чуть не плача прошептала она, — и чего они ищут, Господи?» — и отворачивалась, чтобы не видать, как сыщики без сожаления обращаются с ее добром.

— Да оставьте наконец, — не выдержала она, — ничего там нет.

Долго рылись полицейские и ничего подозрительного не нашли, за исключением небольшого ломика, который Веревкин положил в карман.

Все вышли на улицу, около каждого из арестованных стал агент или городовой, и небольшая группа людей направилась молча по темным улицам, нарушая тишину своими общими шагами. Скоро все достигли полицейского участка и вошли в дежурную комнату, где на клеенчатом диване с торчащей из прорех соломой спал с шашкой на боку околоточный надзиратель. Его разбудили, но он, усевшись, недовольный, долго зевал и тер кулаками глаза. Наконец он выслушал доклад Веревкина и стал лениво записывать в книгу имена и фамилии, какие говорили ому задержанные. Когда все окончилось, он так же лениво достал из ящика стола ключи, зевая протянул их городовому и затем снова улегся, повернувшись лицом к спинке дивана.

Городовой взял ключи, тронул Митьку за плечо и сказал: «пойдем», и все, не говоря ни слова, пошли за городовым в сопровождении агентов. Они прошли через двор, вошли в слабо освещенный длинный коридор с рядами дверей, в которых были вырезаны окошечки; на каждой двери висел большой замок. Навстречу им лениво поднялся городовой, пробужденный от сна в сидячем положении на табуретке. Городовой стал отворять двери и впускать в каждую камеру по одному из арестованных. Таньку пустили в общую женскую. Затем двери опять были заперты, и городовой ушел с агентами, унося ключи.

В камере, куда был впущен Рябинин, горела небольшая лампочка, и он различил спавших на нарах, как в ночлежке, двух человек, оборванных и растрепанных. Они хрипели и стучали ногами о доски своего ложа. Рябинин стал посреди камеры и долго раздумывал о том, как ему быть? Он совсем упал духом. Догадываясь, что их взяли не напрасно, он, вместе с тем, никак не мог понять, откуда узнали полицейские о том, что его товарищи совершили кражу. На него произвел гнетущее впечатление Веревкин, этот полицейский без формы, наряженный в платье частных людей. Он никогда не видел таких представителей власти, и до сих пор ему вообще не приходилось сталкиваться с полицией.