Григорий Антик – Сосуд (страница 5)

Десятый покачал головой.

– Или кроме ни одного, – сказал он.

Тело Первого оставалось на полу. Его цифра исчезла полностью. Кожа на груди была чистой – такой же, как у остальных, но без номера.

Десятый сидел, прислонившись спиной к стене. Он смотрел на остальных. Второй снова ходил по комнате – теперь уже не ощупывая стены, а вымеряя шаги. Считал. Один-два-три-четыре… Доходил до стены, поворачивал, шёл обратно.

– Шесть на шесть, – сказал он наконец. – Шесть метров в длину, шесть в ширину. Высота – тоже шесть.

– Идеальный куб, – сказал Шестой.

– Ничего идеального не бывает, – ответил Второй. – Если это куб, значит, у него есть центр. Если есть центр, возможно, там что-то есть.

– Там ничего нет, – сказал Третий. – Мы уже сидели в центре.

– Мы сидели там, где нам показалось центром, – поправил Второй. – Я говорю о геометрическом центре.

Он прошёл к середине комнаты, присел на корточки, провёл ладонью по полу. Пол был таким же, как стены, – гладким, тёплым, монолитным.

– Ничего, – сказал он.

– Я говорил, – буркнул Третий.

– Зато мы это проверили, – сказал Второй, возвращаясь на место.

Он сел, скрестив ноги. Десятый заметил, что Второй почти всегда сидит в одной позе – прямая спина, руки на коленях, взгляд направлен ровно перед собой. Он напоминал человека, который ждёт в приёмной. Спокойно. Собранно. Готово.

– Ты не боишься? – спросил Десятый.

Второй посмотрел на него.

– Боюсь чего?

– Умереть.

– Я не знаю, что такое смерть, – ответил Второй. – Я не помню, чтобы я когда-нибудь умирал. Я не помню, чтобы я боялся. Может быть, та часть памяти, которая отвечает за страх, у Седьмого.

Седьмой поднял голову.

– Это не страх, – сказал он. – Это… другое. Я не боюсь умереть. Я боюсь не вспомнить.

– Не вспомнить что? – спросил Пятый.

– Всё, – сказал Седьмой. – Если я умру, мои воспоминания перейдут к вам. Но я их уже не вспомню. Я умру, так и не узнав, кто я.

– Ты и так не знаешь, кто ты, – сказал Восьмой.

– Сейчас – нет. Но у меня есть шанс. Если я останусь последним, я узнаю.

– Если ты останешься последним, – сказал Восьмой, – ты убьёшь нас всех.

– Я никого не убивал, – сказал Седьмой. – Первый умер сам.

– Ты знаешь это?

– Я это чувствую.

– Чувства – не доказательство, – сказал Восьмой.

– А что доказательство? – спросил Седьмой. – У нас нет ничего, кроме чувств. Ни документов. Ни памяти. Ни имён. Только чувства. И голос, который сказал нам, что мы один человек.

– И ты ему веришь?

– А у тебя есть причина не верить?

Восьмой не ответил. Он отвернулся, сцепил руки в замок. Десятый заметил, что у Восьмого были сильные пальцы – с широкими суставами, с мозолями на ладонях. Руки человека, который много работал руками. Или который много сжимал кулаки.

– Расскажите, что вы помните, – сказал Десятый.

– Зачем? – спросил Восьмой.

– Чтобы попытаться сложить. Шестой прав: голос сказал, что воспоминания переходят только через смерть. Но голос не сказал, что мы не можем ими обмениваться по-другому.

– Обмен не равняется сбору, – заметил Второй.

– Но это может помочь понять, кто мы. И может быть, понять, как выбраться.

– Выбраться куда? – спросил Девятый. – Мы не знаем, где мы. Может быть, мы под землёй. Может быть, в космосе. Может быть, мы вообще не в физическом пространстве.

– Что значит – не в физическом? – переспросил Второй.

– Может быть, это симуляция. Может быть, мы – цифровые копии. Может быть, наш мозг подключён к чему-то.

– Это неважно, – сказал Шестой. – Важно то, что мы ощущаем себя здесь. Мы чувствуем пол. Мы чувствуем жажду. Мы чувствуем усталость. Даже если это симуляция, она достаточно реальна, чтобы в ней умирать.

– Или чтобы в ней убивать, – добавил Восьмой.

Тишина повисла снова. Но теперь это была не та тишина, что в первые часы – плотная, вязкая. Теперь в ней было что-то новое. Трещина.

Десятый чувствовал её. Все чувствовали.

Первый умер. Второй мог умереть следующим. Или третий. Или он сам. И когда умрёт следующий, его воспоминания вольются в остальных. И они станут больше. Полнее. Ближе к тому, чтобы узнать, кто они.

И это знание – что смерть одного делает их сильнее – было страшнее, чем голод или жажда.

– Я помню воду, – сказал Четвёртый.

Его голос прозвучал неожиданно. До этого он почти не говорил, только слушал.

– Какую воду? – спросил Десятый.

– Я не знаю. Я помню, как я в воде. Я плыву. Я чувствую мышцы. Я чувствую, как вода обтекает моё тело. Я чувствую холод. Но не холод – прохладу. Вода прохладная, а воздух тёплый.

– Где это было? В бассейне? В реке?

– Не знаю. Я вижу… Я вижу берег. Песок. Нет, не песок. Галька. Серая галька. И деревья. Деревья подходят прямо к воде.

– Это похоже на озеро, – сказал Шестой.

– Или на море, – сказал Второй. – Галька бывает на морских пляжах.

– Нет, – сказал Четвёртый. – Не море. Вода пресная. Я чувствую… Я чувствую, что если я открою рот, я не почувствую соли. Это озеро.

– Ты видишь что-нибудь ещё? – спросил Десятый.

Четвёртый закрыл глаза. Его лицо напряглось – он пытался удержать воспоминание, не дать ему ускользнуть.

– Я вижу… лодку. Деревянную лодку. Она перевёрнута. Лежит на берегу. Рядом с ней… рядом с ней сидит мальчик.

– Твой сын, – сказал Десятый.

– Я не знаю. Может быть. Я вижу его со спины. Он смотрит на воду.

– Что он делает?

– Ничего. Просто сидит. – Четвёртый открыл глаза. – Всё. Я больше ничего не помню.

– Это больше, чем было, – сказал Шестой. – Когда мы проснулись, у тебя было только ощущение воды. Теперь есть берег, лодка, мальчик. Ты стал помнить больше.