Григорий Антик – Сосуд (страница 4)

– Я хочу сказать, что моя часть памяти отвечает за страх, – ответил Седьмой. – Или за выживание. Я не знаю. Но я знаю, что этот голос – не человек. Человек не может быть таким спокойным.

– Психопат может, – заметил Второй.

– Нет, – сказал Седьмой. – Психопат спокоен, потому что у него нет эмпатии. Но он всё равно человек. У него есть тело. У него есть голосовые связки. У него есть дыхание. У этого голоса нет дыхания. Вы слышали, чтобы он вздохнул? Сделал паузу, потому что ему нужно набрать воздух?

Тишина.

– Он говорит, – продолжил Седьмой, – как текст. Как запись. Но не как запись. Когда запись проигрывается, она линейна. Она не может остановиться, если её прервать. А он остановился. Он сказал ровно столько, сколько хотел сказать, и замолчал. Не потому, что закончилась плёнка. Потому что он решил замолчать.

– И что это меняет? – спросил Второй.

– Это меняет то, с кем мы имеем дело, – сказал Седьмой. – Если это не человек, значит, у него нет человеческих мотивов. Он не хочет нас наказать. Не хочет нас исправить. Не хочет нас чему-то научить. У него есть цель, и эта цель не имеет отношения к нам как к людям. Мы для него – материал.

– Ты говоришь загадками, – сказал Восьмой.

– Я говорю прямо, – ответил Седьмой. – Мы для него не люди. Мы сосуды. Он так и сказал. Сосуды для воспоминаний. Мы для него – контейнеры. И контейнеры, которые мешают, он выбрасывает. Первый умрёт первым. Потом второй. Потом третий. Не потому, что он нас ненавидит. А потому, что так устроена система.

– Откуда ты знаешь, что первый умрёт первым? – спросил Десятый.

Седьмой посмотрел на него. В его взгляде не было ответа – была только уверенность.

– Я это знаю, – сказал он. – Так же, как Шестой знает про жажду. Я просто это знаю.

Первый умер на восьмом часу.

Они не сразу поняли, что это случилось. Первый сидел, закрыв глаза, – все иногда закрывали глаза, пытаясь нащупать внутри себя хоть что-то, кроме тишины. Его тело обмякло медленно, почти незаметно. Он просто… перестал быть.

Второй заметил первым.

– Первый, – сказал он. – Первый.

Первый не ответил. Его голова опустилась на грудь. Тело наклонилось вбок и мягко легло на пол.

Десятый смотрел на него и чувствовал, как внутри него что-то открывается. Не дверь – шлюз.

Воспоминания хлынули не словами и не картинками. Они были ощущениями. Запах мокрого асфальта. Тяжесть портфеля в правой руке. Звук шагов по гравию. Чей-то смех – детский, звонкий, в котором было что-то до боли знакомое.

Он увидел лицо.

Мальчик. Лет семи, наверное. Светлые волосы, веснушки на переносице, передний зуб выпал, и он улыбался беззубой улыбкой, показывая розовую десну.

– Пап, смотри!

Мальчик бежал по траве. В руках у него было что-то – Десятый не видел что. Но он видел траву. Высокую, некошеную, с жёлтыми головками одуванчиков. И солнце. Солнце было низким – вечерним, красноватым.

Воспоминание схлынуло так же быстро, как пришло. Десятый открыл глаза.

Остальные тоже открыли глаза. Они смотрели друг на друга – и в их взглядах было нечто новое. Не страх. Не отчаяние. Понимание.

Первый был мёртв. И его воспоминания теперь были в них.

– Мальчик, – сказал Пятый. Его голос больше не дрожал. Он стал тихим, осевшим. – У меня есть сын.

– У меня тоже, – сказал Седьмой.

– У всех, – сказал Восьмой. Его голос потерял вызов. Он звучал глухо, как удар по дереву.

Десятый посмотрел на тело Первого. Цифра «1» на его груди бледнела. Не исчезала – бледнела, как если бы пигмент вымывался из кожи.

– Он умер сам, – сказал Восьмой. – Я не чувствовал, чтобы кто-то его трогал.

– Он не мог умереть от жажды за восемь часов, – сказал Шестой. – Это физически невозможно.

– Значит, его убили, – сказал Второй.

– Как? – спросил Третий. – Мы все сидели в кругу. Никто не вставал.

– Может быть, имплант, – предположил Шестой. – Что-то в теле. Активировалось дистанционно.

– Или он просто… остановился, – сказал Десятый. – Может быть, так работает система. Может быть, они умирают сами. По очереди.

– Ты веришь в такие совпадения? – спросил Второй.

– Я верю в логику эксперимента, – ответил Десятый. – Если цель – собрать воспоминания в одном сосуде, то не важно, кто убивает. Важно, чтобы они собирались.

Он снова посмотрел на тело Первого. Воспоминания, которые пришли к нему, всё ещё пульсировали где-то на периферии сознания. Мальчик. Трава. Солнце.

– Что мы будем с ним делать? – спросил Девятый.

– Ничего, – сказал Шестой. – Здесь нечего делать. Нет выхода. Нет инструментов.

– Мы не можем просто сидеть рядом с трупом, – сказал Пятый.

– Можем, – сказал Восьмой. – И будем.

Они отодвинулись от тела. Недалеко – на метр-полтора. Но этот метр был важен. Он обозначал границу между живыми и мёртвым.

Десятый смотрел на тело Первого и чувствовал внутри себя нечто новое. Не просто воспоминания. Чувство.

Вина.

Он не убивал Первого. Он даже не думал о том, чтобы его убить. Но вина была. Потому что Первый умер, а Десятый получил часть его воспоминаний. Получил выгоду от его смерти.

Он посмотрел на остальных. По их лицам он понял, что они чувствуют то же самое.

– Он не должен был умирать, – сказал Десятый.

– Но он умер, – ответил Второй. – И теперь мы знаем чуть больше.

– Что ты теперь знаешь? – спросил Шестой.

– Я знаю, как пахнет дождь, – сказал Второй. Его голос дрогнул впервые. – Я знаю, как выглядит асфальт, когда первые капли падают на сухой асфальт. Я знаю, что есть место, где дождь пахнет иначе. Глина. Глина и трава.

– Я знаю имя, – сказал Пятый. – Не всё. Только начало. «Алек…» Или «Алекс…» Я не слышу дальше.

– Я знаю, что у меня есть сын, – сказал Десятый.

Слова вырвались сами. Но когда он произнёс их, он понял, что это правда. Где-то есть мальчик. Сын.

Лицо женщины с тёмными волосами стало чётче. Десятый понял, что она – мать его сына.

– У всех есть сын? – спросил Седьмой.

Они переглянулись. Один за другим кивнули.

У всех было чувство сына. У всех было чувство женщины. У всех была боль в разных местах. У всех были фрагменты одной жизни.

Десятый посмотрел на тело Первого. Цифра «1» почти исчезла.

– Мы не десять разных людей, – сказал он. – Мы – один человек. Разрезанный на десять частей.

– И что с этим делать? – спросил Третий.

– Понять, кто мы, – сказал Десятый. – Пока мы не умерли все.

Он посмотрел на оставшихся. Восемь, кроме него. Девять живых. Один мёртвый.

– Кроме одного, – поправил Второй.