Григорий Антик – Сосуд (страница 2)

– Как? – спросил Пятый. Его голос дрожал.

– Есть только один способ, – ответил голос. – Вы должны умирать. Каждый раз, когда один из вас умирает, его воспоминания переходят к тем, кто остался. Они не делятся поровну. Они вливаются. Полностью. Вы становитесь больше. Вы становитесь полнее. Последний, кто останется, вспомнит всё.

Тишина.

– А если мы не будем умирать? – спросил Шестой.

– Тогда вы ничего не вспомните. Вы будете сидеть в этой комнате, зная, что вы – это все вы, но не зная, кто вы на самом деле. Через три дня вы умрёте от жажды. Это тоже вариант.

– Ты хочешь, чтобы мы убивали друг друга, – сказал Восьмой.

– Я хочу, чтобы вы вспомнили, кто вы, – ответил голос. – Способ только один. Решать вам. Я не буду вас торопить. Времени достаточно. Ровно столько, сколько нужно.

Голос замолчал.

Десять одинаковых мужчин сидели в белой комнате и смотрели друг на друга.

Глава 0. До

Он родился в городе, которого больше не существовало. По крайней мере, в том виде, в котором он его помнил. Город на реке, с серыми пятиэтажками, с тополями, которые пушили в июне, с запахом угля от проходящих поездов. Город, в котором всё было серым – небо, дома, лица, – но почему-то казалось, что это и есть счастье.

Отец работал на заводе. Мать – в поликлинике, медсестрой. Они жили в двухкомнатной квартире на пятом этаже, без лифта, с вечно текущим краном на кухне и сквозняком из щелей в окнах. Денег было мало, но хлеб всегда был, и картошка, и солёные огурцы, которые мать закатывала в банки каждое лето.

Он помнил запах этих огурцов – укроп, чеснок, рассол, который пропитывал всё в кухне. И запах отцовских рук – мазут, железо, табак. Отец курил «Беломор», и этот запах въелся в обои, в шторы, в его детские волосы. Мать говорила: «Бросил бы ты, Петрович». Отец молчал. Он вообще молчал много. Говорил только по делу.

– Учись, – сказал он однажды. Ему было лет десять. Они сидели на кухне, отец пил чай из гранёного стакана, он жевал бутерброд с маслом. – Учись, чтобы не стоять у станка, как я.

– А что плохого в станке? – спросил он.

Отец посмотрел на него. Глаза были серыми, выцветшими, как всё в этом городе.

– Спина болит, – сказал отец. – И душа болит. Двадцать лет на одном месте. Двадцать лет одну деталь точишь. Выйдешь на пенсию – и не знаешь, кто ты. Только станок и умел.

– А ты кем хочешь быть?

Отец не ответил. Допив чай, он встал, надел телогрейку и вышел на балкон курить. Он смотрел ему вслед и думал, что отец – это гора. Неподвижная, серая, вечная. И что он не хочет быть горой.

Мать была другой. Она говорила много, быстро, часто без остановки, как будто боялась, что если замолчит, то что-то важное не успеет сказать. Она рассказывала о больных, о врачах, об очередях, о том, что у Зинаиды Петровны дочь родила, а у Марьи Ивановны сын в армию ушёл. Говорила она обо всём, кроме одного – о том, что чувствует.

Он не помнил, чтобы мать плакала. Даже когда отец умер. Сердце. Встал утром, закурил на балконе, постоял, зашёл в комнату, лёг на диван и не встал. Она не плакала. Она сидела на кухне, сжимая в руках чашку, и смотрела в стену. Он сидел рядом. Он плакал. Она нет.

– Ты теперь старший мужчина в доме, – сказала она. – Держись.

Он держался. Закончил школу с серебряной медалью. Уехал в город, который был больше, чище, громче. Поступил в институт. Учился на инженера – не потому, что хотел, а потому, что отец сказал «учись», и он понял это как «стань кем-то, кто не стоит у станка».

В институте было легче. Не учиться – легче было не думать. Не думать о том, что отец мёртв, что мать одна в сером городе, что жизнь – это просто смена декораций, а содержание остаётся тем же. Он учился, работал в библиотеке, подрабатывал грузчиком по ночам. Спал по четыре часа. Ел быстро, не чувствуя вкуса.

Она вошла в его жизнь как сквозняк – неожиданно, освежающе, сбивая всё с мест. Библиотека. Он сидел за столом, перебирал карточки, она подошла к стойке и спросила:

– У вас есть Бродский?

– Нет, – сказал он. – Бродского нет. Его не печатают.

Она усмехнулась. У неё были тёмные волосы, собранные в хвост, и глаза – карие, с золотыми крапинками, которые загорались, когда она улыбалась.

– Я знаю, – сказала она. – Но вдруг есть. Самиздат. Подполье. Вы же студенты, у вас всё есть.

– Откуда вы знаете, что я студент?

– У вас ручка с эмблемой института. И вы выглядите так, как будто не спали три дня. Это студенческое.

– Я спал четыре часа.

– Роскошь, – сказала она.

Она ушла, не взяв книги. Он смотрел ей вслед. Она шла по длинному коридору библиотеки, и свет из высоких окон падал на её волосы, и они становились не чёрными, а тёмно-каштановыми, с медным отливом.

Он нашёл Бродского. Не в библиотеке – в общежитии, у филолога с третьего этажа. Переписал от руки несколько стихотворений в тетрадь. На следующий день он ждал её у входа.

– Нашёл, – сказал он, протягивая тетрадь.

Она посмотрела на тетрадь, потом на него. В её глазах зажглось что-то – удивление, интерес, может быть, насмешка.

– Вы переписали? От руки?

– У меня нет ксерокса.

– Вы потратили вечер.

– Я не спал.

– Вы вообще спите?

– Иногда.

Она взяла тетрадь. Открыла. Прочитала несколько строк. Улыбнулась.

– «Ни страны, ни погоста, не хочу выбирать», – процитировала она. – Вы выбираете?

– Не знаю, – сказал он. – Я ещё не выбрал.

– А я выбрала, – сказала она. – Я выбираю жизнь. Всю. Со всем, что в ней есть. С Бродским, которого не печатают. С очередями. С дураками. Со всем.

– Это много, – сказал он.

– Это всё, – сказала она.

Она представилась. Ирина. Ира. Студентка, филолог, любит поэзию, ненавидит очереди, мечтает о море. Она говорила быстро, как его мать, но не о больных и очередях – о стихах, о книгах, о том, что в мире есть красота, и она стоит того, чтобы её искать.

Он слушал и думал: «Я нашёл. Я искал не знал что, но я нашёл».

Они стали встречаться. Она тащила его в театры, на выставки, в маленькие кафе, где пахло кофе и корицей, и где можно было сидеть часами, говорить ни о чём и чувствовать, что это главное. Он не привык к этому – к лёгкости, к радости, к тому, что можно просто сидеть и смотреть на человека и не думать о завтрашнем дне.

– Ты слишком серьёзный, – говорила она. – Ты думаешь о будущем. Будущего нет. Есть сейчас.

– Сейчас – это будущее через секунду, – говорил он.

– Ты инженер, – смеялась она. – Вы все такие. Вам нужно всё рассчитать. А жизнь не рассчитывается.

– А как она живётся?

– Вот так, – говорила она и целовала его.

Он учился жить вот так. Без расчёта. Без плана. Просто быть.

Они поженились на третьем курсе. Свадьба была скромной – расписались, посидели в кафе с друзьями, мать приехала из своего серого города, плакала, говорила: «Ну вот, дождалась». Отец не увидел. Он думал об этом иногда – как отец смотрел бы на Ирину, как молчал бы, как выходил на балкон курить. Может быть, он был бы рад. Может быть, он сказал бы: «Хорошая девка. Держись».

Он держался.

Когда родился Лёша, он стоял в коридоре роддома и слышал, как она кричит. Он хотел войти, но не пустили. Он стоял и ждал. Дверь открылась, вышла медсестра с улыбкой.

– Поздравляю, папаша. Сын. Три килограмма двести.

Он вошёл в палату. Ирина лежала на кровати, бледная, мокрая, но улыбалась. Рядом, в прозрачной кроватке, лежал маленький красный комочек с закрытыми глазами и сжатыми кулачками.

– Возьми его, – сказала Ирина.