Григорий Антик – Сосуд (страница 1)

Григорий Антик

Сосуд

Сосуд

Пролог

Он проснулся от того, что его не было.

Это трудно объяснить словами – язык не приспособлен для описания отсутствия себя. Обычно, когда человек приходит в себя, первым возникает я есмь. Я здесь. Я чувствую. Я думаю. А потом уже идут уточнения: где, почему, как долго.

Сейчас первым было пустое место.

Он лежал на холодной поверхности. Глаза были закрыты, но веки не чувствовали тяжести – они просто были, как дверь, которая не заперта, но и не открыта. Воздух касался лица. Он чувствовал его – сухой, без запаха, без движения. Воздух не циркулировал. Воздух стоял.

Он открыл глаза.

Потолок был белым. Не серовато-белым, не кремовым, не цветом слоновой кости. Абсолютно белым. Таким белым, что у него не было глубины. Он выглядел не как поверхность, а как отсутствие всякой иной возможности. Если бы у белого цвета могло быть имя собственное, этот потолок носил бы его.

Он попробовал пошевелиться.

Руки слушались. Ноги слушались. Шея слушалась. Он приподнялся на локтях и осмотрелся.

Комната была кубом. Белый куб. Без окон, без дверей, без швов между стенами, полом и потолком. Свет лился отовсюду и ниоткуда – не было ни ламп, ни панелей, ни щелей. Просто было светло, как бывает во сне, когда источник света не имеет значения, потому что сон сам себе источник.

Он был не один.

Рядом, на таком же белом полу, лежали люди. Он насчитал их, поворачивая голову: один, два, три… Всего девять. Десять вместе с ним. Они лежали в неестественно симметричном порядке – словно их разложили по невидимой сетке, выверяя расстояния линейкой.

Все они были одинаковыми.

Нет, не похожими. Не одного типажа. Одинаковыми.

Он смотрел на ближайшего – тот лежал на спине, лицом к потолку. Те же скулы. Тот же разрез глаз. Тот же изгиб бровей. Тот же шрам над левой бровью – тонкая белая линия, которую он знал, потому что она была и на его лице. Он поднял руку и коснулся своей брови. Шрам был на месте. И у лежащего напротив – тоже.

Сердце ударило раз. Потом ещё один. Потом застучало ровно, без паники – пока без паники. Паника придёт позже, когда мозг закончит собирать данные и начнёт их интерпретировать.

Он встал.

Пол был тёплым. Не холодным, как показалось сначала, а ровно температуры тела. Если бы не визуальная очевидность твёрдой поверхности, можно было подумать, что он стоит на чём-то живом.

Он обошёл первого. Потом второго. Потом третьего.

Все мужчины. Все примерно одного возраста – между тридцатью пятью и сорока пятью, хотя определить точнее мешало отсутствие возрастных маркеров: ни морщин, ни седины, ни той специфической усталости, которую лицо накапливает к сорока. Лица были чистыми, как у молодых, но черты – зрелыми.

На груди у каждого была цифра.

Не татуировка. Не нашивка. Не маркер. Цифра была вписана в кожу, как если бы кто-то взял и переопределил пигментацию на клеточном уровне. Чёрная, идеально ровная, без намёка на шероховатость. У первого – «1». У второго – «2». У третьего – «3». И так до девятого.

Он посмотрел на свою грудь.

«10».

Десятый.

Он подошёл к стене. Провёл по ней ладонью. Гладко. Тепло. Без швов. Он нажал сильнее – стена не поддалась, но и не оттолкнула. Она была именно такой, какой должна быть стена. Просто стена.

– Есть кто-нибудь? – сказал он.

Голос прозвучал глухо. Комната не давала эха – звук умирал, не долетев до противоположной стены. Или долетал, но не возвращался. Он не мог понять.

Никто не ответил.

Он вернулся к лежащим. Наклонился над первым. Дышал ли тот? Он прислушался. Нет. Или да? Он приложил пальцы к шее первого. Кожа была тёплой. Живой. Пульс был – редкий, глубокий, как у спящего.

Он перешёл ко второму. Тот же пульс. Та же теплота.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Все живы. Все спят. Все одинаковы.

Он остановился над девятым и вдруг понял, что не знает, как его зовут.

Это было странное ощущение – не провал в памяти, а именно отсутствие факта. Он знал, что у него должно быть имя. Он знал, что имена существуют. Он даже чувствовал, что где-то в глубине сознания есть место, где это имя записано, но сейчас это место было пустым, как комната.

Он знал, что он есть. Но не знал, кто.

Он сел на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза. Попробовал вспомнить что-нибудь. Любое. Лицо. Запах. Звук. Слово.

Ничего.

Не было пустоты – была тишина. Как если бы память не исчезла, а просто… замолчала. Она была там, он чувствовал её объём, её тяжесть, но она не отзывалась. Как книга, все страницы которой на месте, но текст написан невидимыми чернилами.

Он открыл глаза.

Первый пошевелился.

Это было едва заметное движение – дрожь век, лёгкое напряжение мышц шеи. Но в неподвижности комнаты это выглядело как взрыв. Десятый замер, наблюдая.

Первый открыл глаза.

Он смотрел в потолок несколько секунд, потом медленно перевёл взгляд на Десятого. Их глаза встретились. В глазах Первого не было узнавания. Не было страха. Было то же самое, что только что чувствовал сам Десятый: пустое место, где должно быть «я».

Первый сел. Посмотрел на свои руки. Потрогал лицо. Потом перевёл взгляд на остальных.

– Кто… – начал он. Голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. – Кто вы?

– Я не знаю, – ответил Десятый. – Я не знаю, кто я. Я не знаю, где мы. Я не знаю, почему мы здесь.

Первый посмотрел на свою грудь. Увидел цифру «1». Потом посмотрел на грудь Десятого.

– Почему у тебя десять?

– Потому что я десятый.

– Десятый… чего?

– Не знаю.

Они замолчали. Тишина была плотной. В ней было слышно, как дышат остальные – ровно, глубоко, во сне.

Потом зашевелился Второй. Потом Третий. Они просыпались один за другим, как домино, запущенное невидимой рукой. Каждый проходил через одни и те же фазы: неподвижность, открытые глаза, осознание своего тела, встреча взглядов с другими, вопрос, на который нет ответа.

Когда проснулся Девятый, все десять сидели в кругу. Они были одинаковы. Одинаковые лица. Одинаковые шрамы. Одинаковые цифры на груди.

Они молчали.

И в этой тишине заговорил голос.

Он не исходил ниоткуда – он был везде. В стенах. В полу. В воздухе. В их собственных головах. Он был спокоен, этот голос. Спокойнее, чем может быть спокоен человек. В нём не было угрозы. Не было насмешки. Была только констатация, которая сама по себе была страшнее любого крика.

– Доброе утро, – сказал голос. – Вы, наверное, хотите знать, кто вы.

Никто не ответил.

– Это сложный вопрос, – продолжил голос. – Более сложный, чем вы думаете. Вы не потеряли память. Ваша память на месте. Она просто… разделена. Каждый из вас помнит часть. Только часть. И ни один не помнит всего.

Десятый посмотрел на Первого. Первый смотрел на Девятого. Девятый смотрел в пол.

– Вас десять, – сказал голос. – Вы все – один человек. Или были им. Теперь вы десять сосудов. В каждом из вас – фрагмент одной жизни. Чтобы узнать, кто вы, вы должны собрать эти фрагменты.