Григорий Александров – Я увожу к отверженным селеньям. Том 2. Земля обетованная (страница 96)

жареных лопает. Мандарины у него всегда свежие, из Грузии

привозят. Он на водку смотреть не хочет, коньяк пьет. Живет,

не то что мы. Гроши везде гроши. За них он и хозяина купил.

А я хоть пропадай!

— Тебе тоже дачки ломятся дай Боже. Без лапы фраеру-придурку не прохонже. Не пульнешь начальнику, на общие

работы загремишь.

— Какие у меня гроши, Малина? Слезы! Сирота я! — Жень­

ка скромно потупился. Краешки губ плаксиво опустились вниз.

Лицо его, унылое и постное, выражало такую жалость к себе,

бедному и обиженному, что Малина весело расхохотался.

— Начальники не то что мы хапают, — вдоволь насмеяв­

шись, заговорил Малина. — Умеют! Они на скачок не пойдут.

Вагонами воруют.

— Мы тоже умеем! — хвастливо перебил Чухма. — Я —

щипачишка, а со мной мусор бегал. Я на отмазку его брал.

Насуну лопатник и на бздюм с ним гроши делим. Погорю я,

он сразу к потерпевшему: «Кто украл? Он?» — спрашивает

мусор и на меня показывает. Запишет фамилию потерпевшего,

177

где живет, работает и базлает: «Разберемся, гражданин! На­

кажем вора по всей строгости закона. Вас, гражданин, я не

задерживаю. Идите по своим делам. А ты, ворюга, — это он

мне, — следуй за мной». Отведет в сторону и толкует: «Сле­

дующий лопатник целиком отдашь, за то что сгорел». Другую

покупку сделаю и мусору целиком отдаю. Зато как прокнокает

он, я лопатник прикуплю, гроши отжухаю, а мусору пустую

лопату напоказуху. «Локш схамал, — говорю, — ни тебе, ни

мне».

— Мусора — те же воры, только не честные, — перебил

Малина Чуму. — Рядовой мусор мало имеет, меньше, чем

скокорь или вильдушник. Их и фраера презирают и воры. На­

чальники — вот это да! Они и с нас берут, и с мусоров рядо­

вых, и с растратчиков разных.

— И хорошо, что берут. Не брали бы, нам никому бы

житья не было.

— Ты прав, Волк. Мы по мелочишке берем. Сработал я

вильду, за полцены барыгам спустил, а половину из того, что

осталось, ментам отдал. По л год а погужуюсь и по новой холку

подставляю. Я с двадцать второго бегаю. Знаю всю эту подлую

кодлу, от щипача до генерала мусорского. Отечественники не

хотят колоться, что в войну от голода в воровскую жизнь пошли.

А я не притыриваюсь, прямиком говорю — от голода воровать

начал. В двадцать втором в детдоме плохо кормили, сбежал я,

беспризорничал, сявчал хлеб у булочных, но сперва не воро­

вал. Потом прихватили меня и в Балашовку заперли. Там

главный воспет — вот мужик так мужик был. Сам пацана паль­

цем не тронет, покнокает на тебя, если ты трекнешь ему что

против шерсти, нахмурится и уйдет. А ночью держись. Акти­

висты одеялами накроют и деревянными молотками по ребрам

метелят, пока не обхезаешься. Наутро начальник приходит,

зырит на тебя, вроде первый раз видит. «Кто бил?» — спра­

шивает. Скажешь, что активисты, а они кричат, что всю ночь

дохли и ничего не знают. Активистам бацилу, нам водичку. На­

зовет пацан фамилию активистов, тех, кто бил, старший воспет

говорит: «Хорошо, проверим». На другую ночь тому пацану

до конца все бебехи отшибут. А утром воспет выстроит всех

и заявляет: «Такой-то, — называет фамилию пацана, который

пожаловался, — оклеветал активистов, он заявил, будто ак178

тивисты избили его. Я тщательно проверил его заявление, опро­

сил других воспитанников, и все подтвердили, что активисты

в эту ночь никуда не уходили». Меня самого так подлупили,

что в больницу попал. Подлечился, рванул оттуда и... куда

пойдешь, кому что скажешь? Побежал ночевать на кирпичный

завод. Попутали, как беспризорника, я все еще не воровал,

и хотели снова в Балашовку толкнуть. Я со страху обхезался