Григорий Александров – Я увожу к отверженным селеньям. Том 2. Земля обетованная (страница 115)
ничего не напишут... Хоть бы крючок или гвоздь... Конец... Как
хорошо... Ни коблов, ни Волка, ни вензоны, ни Игоря... Я одна...
полечу... Раньше я летала во сне... Почему теперь не летаю?
Все закружится, поплывет и меня не будет... никогда. А как
долго это никогда? Тысячу лет? Миллион. Больше... Никогда —
это значит никогда... А не вешаться? Они отшибут все. Буду
такая, как Катя, больная, старая... Еще хуже — заразная... Ноги
болят... и спина. Катя умная, жалела меня... она не знала... Лида,
Рита... Уйти бы отсюда подальше... Мертвую не тронут, а тро
нут — не больно...
— Ждешь, девочка? Жди-жди. Вешаются тоже в порядке
живой очереди. Я всем не успеваю шестерить. Тебе шестерну
209
— люкс! Спасибо на луне скажешь. Встретишь там матушку
мою, привет ей от сынка передашь. Она в тридцать третьем
загнулась. Трекни ей пару ласковых. Подставляй шейку, Клавунчик. Волосы у тебя густые. Покнокай, как хорошо петля ле
жит. Становись ножками сама, учти, я тебя нахалкой не за
ставляю. Захочешь снять петлю — снимай, и потолкуем. Мысли,
Клава, мысли, я подкурю пока.
...Конец... или... вензона... И маме напишут... Яблоки... Ну
зачем я их взяла?! Не хлеб же ведь... Волк отошел... А если сни
мут и опять мучить начнут? Зачем им? Хотели бы — сами по
весили бы... Ну почему это со мной? Почему? Не дамся им! Не
дамся! — Клава пощупала узел. — На подбородке... Мучиться
буду долго... Волк обманул... А я его обману: сдвину на заты
лок... Вот так... хорошо...
— Ты кнокаешь за ней, Волк?
Малина спрашивает...
— А что кнокать, пусть мыслит, — по тому, как говорил
Волк и откуда доносился его голос, Клава поняла, что Волк
стоит к ней спиной. «Ой, мамочки, страшно...» Y Клавы захва
тило дыхание, а ноги ее сами, она вроде бы и не шевельнула
ими, соскользнули с чурбана, услужливо подставленного Вол
ком. Последнее, что слышала Клава, был чей-то громкий крик:
«Когти! Когти!» и голос Малины: «Рвем!»
Клава погрузилась в беспросветную тьму, откуда не воз
вращается никто.
— Рвем! Горение! — торопил Малина Волка.
— Где месор? — растерянно спросил Волк, лихорадочно
шаря по карманам. — Забыл...
— Зачем он?
— Веревку обрезать.
— Рвем, лезут!
— А Клавка?
— Снимут.
— Узел повернула... на затылке... Чихты Клавке... Сгорели...
Не нужна она, рвем. На мусора свалим, — торопливо шептал
Волк, устремляясь вслед за Малиной к запасному выходу.
210
БУРОВ
— Поешь, Рита. Мы тебе оставили.
— Спасибо, Елена Артемьевна, не хочется.
— Y Андрея засиделась?
— Y него. И к Тимофею Егоровичу зашла.
— О чем вы с ним говорили?
— Елена Артемьевна... Ася — его дочь.
— Я так и знала, что ты не сумеешь сказать неправду.
— Я нечаянно.
— Это что ж за Ася?
— Я тебе, Катя, рассказывала о ней. Она подожгла карцер
на пересылке. Ее убили. А я... Ну не сумела, не смогла обма
нуть Тимофея Егоровича. Опять я виновата.
— Не говори ерунду, Рита, — сердито перебила Елена Ар
темьевна. — Тебя никто не винит.
— А у нас новость. Клавка ушла.