Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 86)

помогу.

— Волк! — злобно прошептал Малина, хватая Волка за

руку. — Что ты делаешь?

— Отвали! Я человеку помогаю. На затылок узел не мандячь. Вредно. Долго провисишь. Больно будет, Клавочка. Узе лок ближе к подбородку, два раза дрыгнешь ножками, как

Юрку подмахивала, — и отключишься.

— Волк!

— Обожди, Клавочка, потолкую с ним. Чего тебе? — спросил Волк, когда они отошли от Клавы.

— Она не рванет? — забеспокоился Малина.

— Я слежу за ней.

— Темно, не укнокаешь.

— Я укнокаю, Малина. Ты мешаешь работать.

— Чокнулся ты. Сам говорил, что Клавку не велели делать.

— Тише базарь, услышит.

— Услышит не услышит, ты лее ее подвесишь.

— А кто тебе трекнул, что я ее подвешу?

— Ты мне черноту не лепи.

— А я и не леплю, Малина. Я лс не до конца ее подвешу.

Для этого и узел на подбородке заделываю. А так бы на затылок

его замандячил.

— А-а-а... Ты с понтом ее подвесишь... А чего базарить с

ней? Уговаривать всякую дешевку! Сами подвесим и водой

отольем.

— Ты с двадцать второго года бегаешь, вильдушник, а не

знаешь...

— Почему я не знаю!

— По х... и по кочану.

— Ты растолкуй, а не лайся.

— Если настырного вора подвесить нахалкой и отлить, он

ни за какие манатки с суками жрать не сядет. Снова ласточку, подвешивай, мути — и так раз пять...

— При чем тут воры?

208

— При том, что Клавка настырная. Подвесим ее нахалкой, очухается она и не заделает нам ксивенку. А сама повесится, обрежем веревку, она что хочешь накатает.

— Темнишь ты.

— Тут и без меня темно. Не хватало еще мне темнить. Если

фраер или вор сам себя замыслил сделать и не пройдет у него, тогда его пять человек не повесят, во второй раз в петлю его

трактором не затащишь. Побывал там — жить ему здесь охота.

Клавка духарится, мертвой себя считает, а как отольем мы

ее, залупает шарами, в паморки придет, во второй раз она

помирать забздит. Накатает все и в землянку поканает.

— А где ксивенка?

— Тут, — Волк постучал себя по лбу. — Когда буду тол ковать ей ксиву, ты с чердака спуливайся.

— Мне начальничек сказал, что работаем для хозяина. Мо жет трекнешь, о чем ксива?

— Не жди, Малина, не трекну. Кроме меня и Клавки о

ксиве никто не узнает. Подслушаешь — на воровскую загре мишь. Притыришься — я укнокаю. Пошли работать, Малина.

Клава едва стояла на ногах. Ее бил озноб. В эту минуту она

не думала ни о смерти, ни о том, как прожила свою коротень кую жизнь. Мелькнуло лицо мамы, и снова боль и страх. Но и

они ушли, оставив глубокое безразличие ко всему.

...Скорей бы кончилось... Только б не больно... Степу не

убили... Они все сделают... Мама поплачет... Отдохнуть бы... Там

ничего нет... Это совсем не страшно... За что привязать веревку?

Степа не виноват... Какое мне дело... Усну и не проснусь... Маме

ничего не напишут... Хоть бы крючок или гвоздь... Конец... Как

хорошо... Ни коблов, ни Волка, ни вензоны, ни Игоря... Я одна...

полечу... Раньше я летала во сне... Почему теперь не летаю?

Все закружится, поплывет и меня не будет... никогда. А как

долго это никогда? Тысячу лет? Миллион. Больше... Никогда — это значит никогда... А не вешаться? Они отшибут все. Буду

такая, как Катя, больная, старая... Еще хуже — заразная... Ноги

болят... и спина. Катя умная, жалела меня... она не знала... Лида, Рита... Уйти бы отсюда подальше... Мертвую не тронут, а тро нут — не больно...

— Ждешь, девочка? Жди-жди. Вешаются тоже в порядке

живой очереди. Я всем не успеваю шестерить. Тебе шестерну

209

— люкс! Спасибо на луне скажешь. Встретишь там матушку

мою, привет ей от сынка передашь. Она в тридцать третьем

загнулась. Трекни ей пару ласковых. Подставляй шейку, Клавунчик. Волосы у тебя густые. Покнокай, как хорошо петля ле жит. Становись ножками сама, учти, я тебя нахалкой не за ставляю. Захочешь снять петлю — снимай, и потолкуем. Мысли, Клава, мысли, я подкурю пока.

...Конец... или... вензона... И маме напишут... Яблоки... Ну