Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 85)

помощь, а пятки ног уже коснулись налитого свинцовой тя жестью затылка. К горлу Клавы подкатывался крик, дикий, истошный, пронзительный, но кляп надежно гасил его, не да вал ему вырваться на волю. И оттого, что она не могла из лить в крике свою муку, боль росла и отнимала остатки разума.

Клаве казалось, что она летит вниз, и каждый миг падения

усиливал ее страдание.

— Отпускай, хребет сломаешь. — «Волк...» Изо рта Клавы

вынули кляп.

— Напишешь? — спросил Волк. «Пиши! Пиши! — кричало

истерзанное тело. — Не надо! — бунтовали сердце и разум.

— Пощади! Напиши! Дай отдохнуть, — молило тело. — Умри!

— приказывал разум. — Иначе: Васек, вензона».

— Нет... — прошептала Клава, — убейте меня.

— Кто о тебя руки пачкать будет, — презрительно про цедил Волк. — Хочешь — сама вздерни себя. На веревку! С

петлей. Намыленная. Не вздернешься — яичная скорлупка и

три косточки с мозгом. Наштефкаешься. — Волк поднял Клаву

и сунул в руки веревку. — Я тебе помогу петлю одеть. Волк — дядя добрый. — Светлый луч фонаря выхватил из темноты лицо

Степана. Клава на миг увидела его, искаженное и бледное, и

плюнула в его широко открытые немигающие глаза.

...Вот тебе, Степан... Умру... Не будет ничего... А если нет?..

Три смычка, скорлупа... — Клава ощутила во рту вкус этих

«мозговых косточек». Гадливость, ужас, стыд с такой силой

захлестнули ее, что страх перед смертью отступил.

— Не трожь Клаву!

— Не базлай, мусор! Пришибу!

— Не трожь! — повторил Степан. Пока Клаву сгибали

пополам, он молчал. Но злоба уже уступила место жалости. Он

увидел Клаву такой, какой он увидел ее впервые: робкую, за стенчивую, с нежным румянцем на лице. Он слышал ее голос, задушевный и мягкий, и снова, как и в тот день, смотрел в

глаза Клавы, доверчивые и любящие. И хотя в темном уголке

сознания еще билась мысль: она выдала, пусть помучается, но

с каждой минутой эта мысль гасла, и жалость к Клаве росла

и крепла. И вместе с жалостью разгоралась злоба к Волку. Он

ярко и отчетливо вспомнил вчерашнюю игру. Ну как он мог

206

связаться с ними? Почему не поговорил с Клавой? Зачем при вел ее на чердак? Сейчас он хотел быть где-то далеко отсюда, увести с собой Клаву, но рядом стоял Волк. И Клава... с ве ревкой в руках. Он больше никогда-никогда не увидит ее жи вой. Алеша говорил... Он мог обмануть! Ведь их ж е учили

врать! Учили! Спасу! Вырву!

— Отойди, Волк!

— Потише, мусор!

Убьют Клаву... А меня? Кто я для них?

— Получай! — крикнул Степан, но страшный удар обру шился на голову Седугина. У него подогнулись колени. Степан

поднял руки, пытаясь дотянуться до Волка, и обессиленный

рухнул на пол.

— Трекал я тебе, не бери его на чердак. Поставил бы на

атасе, — проворчал Малина, пряча свинчатку в карман. — Хорошо я успел по черепу его притырить, а то бы разбазлался

он — и полное горение.

— Степа... Встань, — заплакала Клава, нагибаясь к Се ду гину. Острая боль в пояснице. Клава ойкнула и чуть не упала

на пол.

— Болит хребет? Ножками долго не потопаешь. Мы не на

всю катушку ласточку замандячили. Еще минут десять подер жим в ласточке и до конца срока на больнице прокантуешься.

Хочешь — рви в зону, хочешь — по чердаку прокандехай. Я

тебя держать не стану. — Клава, не глядя на Волка, пошла к

выходу. Она не задумалась, почему Волк разрешает ей уйти.

Но, сделав два шага, Клава застонала и схватилась за толстую

деревянную подпорку. — Не ходится? А ты думала, я свищу.

Побазлай, легче будет. — Клава хотела крикнуть, но из горла

вырвалось бульканье и хрип. — Я умею душить. Долго голос

не дашь. А ножки тю-тю, не топают. Глотка а-а-а — не базлает.

Еще три косточки примешь, скорлупку, ласточку — и хорош.

Катай ксивоту или вздергивайся. Помысли, Клава, что лучше — бумага или веревка? — Волк протянул Клаве веревку с пет лей, в другой руке он держал карандаш и бумагу.

— Давай.

— Бумагу?

— Веревку... Он... жив?

207

— Степочка? Очухается. На, Клавунчик, веревочку. Душа

у меня нараспашку, последним поделюсь. — Клава молча взяла

дрожащими руками намыленную веревку и пошире раздвинула

петлю. — Кто же так петлю одевает? — мягко упрекнул Волк.

— Соскользнет, об пол дюбнешься и зашибешься. Дай-ка я тебе