Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 88)
— Давно Клава ушла?
— Минут за двадцать, как тебе прийти, не боле, — в голосе
Кати звучали тревога и упрек. — Я-то понимаю, неспроста ушла
она, а вам, Елена Артемьевна, все, как дома: не будет мол
с Клавой ничего. Она с дружком Волка ушла, не на свиданку.
— Я пойду, — твердо сказала Рита.
— Куда? Клава скоро придет. Нельзя сразу впадать в па нику, — уговаривала Елена Артемьевна.
— Я хочу увидеть Тимофея Егоровича.
— Поздно, Рита. Не ходи, — предостерегла Катя.
— Клаве не поздно, а мне поздно?
— Так она ж по нужде.
— А я, Катя, по охоте.
Выйдя из землянки, Рита и сама не знала, куда и зачем она
идет. К Игорю Николаевичу нельзя: Тимофей Егорович прямо
сказал, что разговаривать при ней не станет. Искать Клаву? А
где ее вечером найдешь? В сердце прокрадывалась смутная
тревога, навеянная предостережением Кати. Рита обошла всю
зону, заглянула в палату Седугина, но ни его самого, ни Клавы
212
там не было. «Где же они? Если б разговаривали, я бы услыша ла... Стояли бы где — увидела... Вышла из землянки — было
темно, а сейчас светло... Тучи разбежались... Луна... потому и
светло...» Рита подняла лицо кверху и как зачарованная смот рела на далекие мерцающие звезды. Потом взгляд девушки
остановился на выплывшей из-за туч луне, и ей почему-то стало
жутко. Утомленная тяжелая луна нависла над головой. Она
равнодушно и медленно, почти незаметно для глаз, ползла по
зыбкой бездне холодного чужого неба. Темные пятна на ее
бледном лице, как синие мешки под веками больного, будили
тоску и тревогу. Черными впадинами глаз луна смотрела на
землю. Так смотрит мертвая дочь в глаза еще живой измучен ной матери. О ней, живой, забыла смерть. Мать завидует умер шей дочери, что она уже отмучилась, а перед ней еще долгий
путь, пустынный и бесприютный. Она молит смерть освобо дить ее от мерзости ненужного прозябания, но смерть не слы шит ее молитву. Со злобой и отвращением тащит осиротевшая
мать груз постылой жизни, не догадываясь, для чего она ро дилась, не понимая, зачем живет, не ведая, когда кончатся муки
и она уйдет в безмятежный мир вечного покоя. Забыв о зем лянке, о лагере, о Клаве, Рита думала о звездах, о печальной
луне, о небе, непонятном и темном.
— Рука моя рученька, — услышала Рита тихое всхлипы вание. «Кажется, Буров... Он... Кто его обидел?» Рита вспомни ла, как часа два назад над ним издевались у кухни. Сердце ее
заныло от щемящей жалости к калеке. Его .мучают и мучают...
Сколько еще ему терпеть?
— Буров, — негромко окликнула Рита. Тишина. Буров
притаился. — Буров!
— Кто тут? — плаксиво спросил Буров, с опаской выходя
из-за угла барака. «Запугали его... Звери! Убить их мало, прав
Андрей».
— Это я.
— Кто ты? Подайте несчастной заброшенной жене...
— Это я, Рита.
— Рита? — с недоверием спросил Буров.
— Я. Кто тебя побил?
— Никто, — испуганно и торопливо заговорил Буров. — Сам упал. Я спою вам песню...
213
— Не надо, Буров, не пой, — с болью в голосе попросила
Рита. — Не пой им больше песен! Я видела, как они облили
тебя супом. Не плачь, — Рита ласково погладила Бурова по
голове и порывисто обняла его за шею. — Не плачь. Я завтра
скажу Игорю Николаевичу. Им попадет.
— Не говорите, сестричка! Я боюсь.
— Ладно, не скажу. А ты не подходи к ним. Жалко мне
тебя... Как Павлика.
— Паву Инженера?! — в страхе спросил Буров.
— Павлик — мой брат. Его убили на фронте. Ну зачем ты
так? Руку отрубил, глаза испортил...
— Они били меня. В бараке, в изоляторе... За меня никто.
— Я за тебя заступлюсь. Только не пой им! Я много балан ды получаю. И хлебушка отломлю. Каждый день. Y Любовь
Антоновны попрошу. Не пой, Буров!
— Рита, Ритка! Что я сделал!
— Все пройдет, Буров, выздоровеешь, — утешала Рита сле пого.
— Ты и взаправду меня жалеешь?