Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 49)

— Так это Сталин, а то бандитизм.

— А какая разница — не сделаешь, а посадят.

— И тебя так же, как и меня?

— Не так, но похоже. Я из госпиталя домой ехал. После

ранения откомиссовали меня. На станции Воронцово-Городи-ще поезд стоял целый день: путь впереди разбомбили. Один

парень пригласил меня выпить. Выпил я с ним и уснул. А тут

облава. Взяли меня и обвинили в бандитизме. Милиционеры

одного вора ловили, не могли поймать. А меня вместо него хо тели посадить. Сперва на станцию Шевченко отвезли, а потом

в Киевскую тюрьму.

— Почему ж ты подумал, что всех подкупить можно?

— Я не досказал тебе. В Лукьяновке из одиночки меня

перевели в общую камеру, к политическим, мест не было у

бытовиков. Там сидели человек семьдесят политических и пять

воров в законе. Одного вора звали Володя Петровский. Он по дружился с Синяевым.

— Просто так подружился?

— Синяев получал богатые передачи.

— Воры могли отнять у него.

— Не отнимали. Он вместе с ними ел, спал и сочинял песни

про Володю Петровского.

— Песни? — не поверила Рита.

— Еще и какие! Синяев раньше где-то в газете работал.

Почти каждый день новую песню выдумывал. Я один стишок

запомнил. Хочешь расскажу?

125

— Расскажи, — согласилась Рита.

— «Пропоем песню новую на хороший мотив, про бандита

Петровского, про его коллектив». Петровскому очень нравил ся этот стишок. Он выстраивал всю камеру и заставлял нас

петь, утром, в обед и вечером. Кто не пел — сапогом по голо ве. На воров жаловались...

— Открыто? — удивилась Рита.

— Тайком записки в коридор подбрасывали. Потом вся

камера обозлилась. Схватили, что под руками было, и на воров.

Вот дрались так дрались! Мисками, крышкой от параши, горш ками глиняными. Володя с ворами к двери побежал. Дежур ный заскочил в камеру и всех подряд лупить.

— И Петровского?

— Пальцем воров не тронул. Нас ключом бил.

— Больно? — вздрогнула Рита.

— Тебя тоже били?

— Да. А чего ж потом?

— Всех бьют, — уныло протянул Андрей. — Даже тебя.

Я думал, девчат не трогают.

— Так ты с тех пор и сидишь?

— Нет. За драку с ворами меня посадили в карцер, а из

карцера — в индию.

— В какую Индию?

— В Лукьяновке так называли камеру, где сидели одни

воры. Там была еще абиссиния.

— А это что такое?

— Тоже камера. В ней разные люди сидели, ни воры, ни

мужики. Их называли полуцветняками, порчаками, шобл ом. В

абиссинии я не был, а в индии почти месяц просидел. Одного

вора, Веню Муфлястого...

— Это фамилия у него такая?

— Кличка. Освободили его, а через две недели опять в ин дию привели. Муфлястый так ругался: «Я, — говорит, — пять

кусков дал, чтоб меня на волю выгнали, а мусора по новой

схватили. Где я им грошей наберу? Что я им, госбанк?» Почти

все они рассказывали, не мне, промеж себя, кого за сколько

освободили из тюрьмы.

— А почему ту камеру называют Индией?

126

— Воры наколоты все, как индейцы, и передачи не у кого

отнимать. Захотят в другую камеру перейти, им приходится

свои передачи отдавать. Они и говорят: «нас грабят, как ин дейцев!» За это и прозвали камеру Индией.

— В индии плохо было?

— Слово скажешь — и бьют. Дежурным лучше не жалуйся: от них попадет и воры добавят. Я там за одного пацана засту пился, меня подлупили и в тюремную больницу.

— Сколько тебе дали?

— Три года.