Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 113)

— Очень даже обрадуюсь, — с преувеличенным усердием, в котором угадывалась плохо скрытая издевка, воскликнул

Зотов.

— Y тебя совсем память отшибает?

— Совсем! Товарищ Леонид Фадеевич! — охотно подтвер дил Зотов.

Смеется курвец! Мне! В глаза! — бушевал Орлов, сохра няя бесстрастное выражение лица. — Назову Русакову. Спо койно, уверенно, небрежно. Каков Зотов! Воспрянул подлец!

Смотрит

па.

меня, как лиса на курицу. Попалась курочка — перышки полетят! Балбес! Не угадаю — Игорем пожертвую.

А ты, Зотов, петушком моим будешь. Развратник! с мальчиш ками якшается. Я ему все выложу.

— Мне приятно, когда подчиненные радуются. Значит, на чальник у них хороший и на душе светло у сослуживцев — с игривой улыбкой заговорил Орлов. — Плохо, когда память

им изменяет, так можно что-нибудь нужное забыть, например, фамилию... — Орлов замолчал. Зотов, выждав, решился на

вольность.

— С плохой памятью беда, товарищ генерал-майор. Да что

поделаешь. Память-то, она от природы дана, а природа только

самому большому начальству подчиняется. Это они имеют пра во говорить: «Милости не жди от природы, отнимем нахалкой

эти самые милости». Природу по соплям, за глотку ее схватим, как контрика, а милости — себе в карман. А мне, человеку

маленькому, не приходится природу за шкирку хватать. Жду

милости, а дождусь ли...

— Дождешься, Зотов. Я тебе обещаю. Фамилия той, что

писала донос на Игоря, Ру-са-ко-ва. Самый первый донос напи сала Без-ы-кон-ни-ко-ва. Вспомнил?

— Так точно...

— Встать, скотина! — Зотов вскочил, забыв напомнить, что ему присвоили звание майора, а между майором и скоти ной есть существенная разница. — Дурачка разыгрываешь пе редо мной? Насмехаешься?! Y следователя объяснишься! За

Малявина! За Зозулю! Вон из кабинета! — Орлов решительно

потянулся к телефону. Зотов на ходу поймал пухлую руку Ор лова и, всхлипнув, звонко чмокнул белую ладонь хозяина.

272

— Отслужу! — завопил Зотов. — Выложу всю правду! — Больше он не смог сказать ни слова. Зотов шмыгал носом, всхлипывал и, увесистой пятерней размазывая по лицу слезы, пытался еще раз обслюнявить руку Орлова.

— Сядь! — Орлов не торопясь достал из кармана чистый

платок и тщательно вытер ладонь. — Выпей воды. Вытри

сопли. Можешь говорить?

— Могу... гражданин... товарищ...

— Успокойся. — Орлов приоткрыл дверцу пузатого шкаф чика. Порывшись, он извлек оттуда начатую бутылку коньяка

и объемистый хрустальный бокал. Орлов плеснул немного се бе, полюбовался затейливым рисунком на стенке бокала. Вздох нул, причмокнул губами, пригубил коньяк, сладко зажмурился

и, немного подумав, налил Зотову чуть больше половины ста кана. Стакан придется выбросить... Или скажу тете Оле, чтоб

прокипятила после него... Не хватало еще этого майора из бо кала поить. Из лоханки Пирата вылакает. Сопля несчастная!

Выкабениваться вздумал, козел! Дрожит, как слизняк. Это тебе

не заключенных актировать! И все-таки, я угадал. Теперь Зо тов расколется, как гнилой орех, — с чувством огромного об легчения раздумывал Орлов.

— Пей! — приказал он. Майор залпом осушил стакан. — Коньяк полагается закусывать лимоном. Да тебе такая закус ка, что слону дробина. Рукавом занюхай.

— Так точно, рукавом! Я привыкший. Самогонку без за куски глушу.

— Оттого и нос покраснел, как знамя. Отошел?

— Полегчало, товарищ...

— По имени-отчеству зови. И выкладывай все. Каждое

твое слово проверю. Обманешь — пеняй на себя. Скажешь прав ду — не забуду.

— О Русаковой вы знаете.

— А ты повтори.

— Прошлой осенью Осокин приехал в больницу и стал

меня всячески запугивать Малявиным и Зозулей. Потом велел, чтоб Русакова написала донос.

— Текст записки Русаковой помнишь?

— Слово в слово. — Зотов монотонно прочел по памяти

то, что должна была написать Клава. Орлов слушал его с закры273

тыми глазами. «Далеко шагает Осокин... Донос Русаковой по шел бы в управление лагерей...»

— Она отказалась написать? — зевая спросил Орлов.

— Волк перестарался, товарищ Леонид Фадеевич. Повесил

ее до смерти. Думал побаловаться, а ему помешали.

— Кто?

— После узнали, что заключенная Воробьева. Ей саморуо

Буров о Русаковой сказал.

— От кого узнали?

— Воробьева рассказала Васильевой, а Васильева — Красноженовой Глафире. Глафира — сексот наш.

— С Русаковой у вас сорвалось. Жалеешь?

— Радуюсь, Леонид Фадеевич! Душа поет!

— Певучая у тебя душонка! Отчего бы ей так радоваться?

— От преданности к вам, Леонид Фадеевич! Я ведь и тогда

не хотел против вас идти. Ни в какую не хотел! Осокин...

— Полковник за свое получит. Ты за себя ответишь.

— Искуплю!