Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям . Том 1. Трудная дорога (страница 48)
— За обныкновенную. Y Егора сестра до войны в Полтаве
жила. В войну вакуировалась. Вернулась, а квартиру ее на
чальник занял, он и на фронте не был, пороху не шохал. Егор
из госпиталя приехал на побывку. Видит — в доме чужие люди.
Где сестра, спрашивает Егор. А тот начальник нос воротит,
молчит. Соседи подсказали Егору, что его сестру в подвал
согнали. Пришел он к ней, а там темно, сыро, холодно. Ребя
тишки болеют, кашляют, плачут. Егор к начальству жаловаться
пошел. Не имеете полного права, — говорит, — выгонять мою
сестру. А те в ответ ему: В ее квартире на законном основании
проживает ответственный товарищ. О его выселении не может
быть и речи. Отстроим дома, получит ваша сестра квартиру.
А пока война, трудности. Егор к бугаю тому ответственному
пришел и кричит. Выметайся сей момент из дома! Бугай —
на Егора. Егор не утерпел и давай этого ответственного косты
лем охаживать. В щепки поломал на нем костыль. Засудили
89
Егора на восемь лет... И на медали его не поглядели, калечество
во внимание не взяли. Так вот, Егорова баба сказывает про
своего мужика, а я, как подвыпимши была, возьми и закричи:
Кака така советская власть, коли человека за правду засужи
вают. Нету у нас правильных партейцев, шкуродеры! И все
в таком ж е манере... Я-то сама не помню, это мне на суде
мои слова обсказали.
— Кто на вас донес? — спросила Елена Артемьевна.
— В нашей компании сидела Муська хромая. Городская она.
К нам в деревню по вакуации попала. Она все словечки мои
кому нужно шепнула. Я наперво думала простят... На десять
лет засудили. Брат в госпитале прознал о том, что меня засу
дили, слезно умолял жалобу от его имени самому Сталину
написать.
— И что же? — настороженно спросила Елена Артемьевна.
— Видно, не показали Сталину Мишуткину жалобу... На
место переслали... А на
1
местах, известно, как с нашим братом
расправляются. Срок прежний оставили. Только и того, что
два месяца с лишком в тюрьме продержали... Так бы давно
в лагерях была. Там вольготнее.
— А как же ваш брат?
— Не знаю, Елена Артемьевна... Как каменюка пудовая на
сердце у меня висит. Y Мишки-то одна рука, да и та левая.
Век горюну в тех госпиталях долеживать. Кому он безногий
да однорукий надобен... Я-то бы и забрала его, а теперь и
думать о том нечего.
— И все же я с вами не согласна, Анна... как вас?
— По батюшке-то? Так ведь я моложе вас, Елена Артемь
евна. Зовите просто Аня. А в чем вы не согласны со мной?
— Я считаю, Аня, что Рите необходимо написать кас
сацию.
— Ни к чему, Елена Артемьевна: измытарят девоньку, а
толку никакого. Вот вы Глашу, к примеру, возьмите. Немая
она от рождения, а тоже за агитацию сидит.
— А вы откуда знаете? Она только сегодня в камеру
пришла...
— Хочь вы, Елена Артемьевна, и дохтор, и прожили побо-ле моего вдвое, а того знать не можете, что я знаю. Я шибко
хорошо с немыми на пальцах говорю. Y меня родной дядя
90
немой с рождения. Я с ним все чисто говорила. Сегодня вы
немного вздремнули, а я с Глашей по душам поговорила.
— Как же она могла агитировать? — усомнилась Елена
Артемьевна.
— Я ее кликну. Она сама обскажет как да что, — охотно
ответила Аня. Она махнула рукой Глаше, стоявшей неподалеку
от них.