Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям . Том 1. Трудная дорога (страница 101)
старший сержант, отбиваясь от наседавшего гнуса. Никто не
тронулся с места. — Ждете, когда сам отберу людей? Не хо
тите по-хорошему помочь советским солдатам?! Гитлеру слу
жили, а нам нет?
— Не тяни резинку! Гнус сожрет. Выбери сам людей, —
посоветовал молодой ефрейтор, ударив себя ладонью по лбу.
Старший сержант, ругаясь и отплевываясь, вывел пять
женщин. Среди них Рита увидела Ефросинью.
— Много пятерых-то... Норму кто за них отработает? —
спросила Катя.
— Норму?! — взвился старший сержант. — Свинья желто
мордая! Вам сегодня не зачтется то, что вы на дороге сдела
ли. Дадите тут сто двадцать три процента, получите горбыли.
Не дадите — на триста грамм посадят. — Глухой ропот, как
185
болезненный стон, вырвался из груди многоликой толпы. Се
рые глаза соседки Риты горели злобой, а почерневшие натру
женные руки судорожно сжимали топорище тяжелого колуна.
— Наколоть дров для костров! — прорычал начальник
конвоя. — Остальные пилить бревна на метровые поленья. При
ступить к работе!
— Матушка Ефросинья! Сколько мы с тобой не виделись!
Здравствуй, родная! — с насмешливой издевкой заговорил со
баковод, обнажая в улыбке ровные белые зубы. — Иль не
рада мне? Целый месяц в разлуке были.
— Чо шнифты пялишь на молодого парня?! Женить на
себе задумала? Женись, Митяй! Попы народ охмуряют, загре
бешь кучу денег! — развеселился начальник конвоя.
— Женюсь! Боговерующим буду! — под дружный смех
конвоиров пообещал собаковод.
Ефросинья повернулась к нему спиной, перекрестилась и
взяла топор в руки.
— Пускай дровишек сперва наколет. Не трожь ее, —
попросил рябой курносый ефрейтор.
Визг пилы и глухой стук топоров разорвал вековечную
таежную тишину. Рита пилила в паре с Катей. Если работая
на дороге она думала, что гнус съест ее, то здесь она утратила
способность мыслить. Ей казалось, что лицо, облепленное гну
сом, превратилось в сплошную незаживающую рану, что вос
паленные глаза закроются, чтоб больше никогда не открыться.
— Свежую кровь гнус любит, — прошептала Катя. —
Облепили они тебя, не дай Бог. Потерпи маленько... Денька
через два пропадут они. — Рита хотела предостеречь Катю, но
к своему удивлению услышала, что стук топоров и лязг пил
почти умолк.
— Глянь-ка, Ритка, какую комедию ломают бесстыжие,
— гневно прошептала Катя. Шагах в десяти от того места, где
Рита пилила дрова, дымился небольшой костер. Перед ним на
круглом обрезке бревна сидел собаковод. Чуть поодаль стояла
Ефросинья. Вокруг них полукругом столпились конвоиры. И
лишь один, ефрейтор, тот самый рябой, что просил не трогать
Ефросинью, отошел в сторону.
— Матушка Ефросинья! Соглашайся замуж за меня! Я —
боговерующий! Хочешь, забожусь? — собаковод набрал пол186
ную грудь воздуха и громко выругался, — в бога, в Христа, в
богородицу, в рот и в нос и двенадцать телег боженят и в
каждого божененка, что ростом с маковое зернышко.
— Вот дает! — восхищенно восклицали конвоиры.
— Подженюсь — на руках заношу, мертвечиной кормить
стану. Троих беглецов за месяц убил, что не виделись с тобой.
Любишь человечинку, матушка попадья? — продолжал изде
ваться собаковод.
— Ты ее с Рексом познакомь! — посоветовал старший сер
жант.
— Не пойдешь за меня замуж — кобелю тебя отдам! Он