Grey – Павшие Земли (страница 21)
Укрыть обладателя-редрина в Высьдоме, на такое способен лишь последний безумец. А по словам ментора, у этого чудовища есть сила, которая заставит пошатнуться столпы владычества Эльфината. Это стало известно. Всем, но не Владыкам и ему, Принципу. И посему за ней пришли враги – дикари и эскуриды. Те, кто мечтает уничтожить их вековое достояние: цивилизацию, веру, благодать.
Действительно ли у редринки есть обладание света помимо ваккари? Нет, невозможно, это ересь! Только верары удостоены такой милости…
Что задумал Катэль? Вполне возможно, подобный отчаянный шаг приближает его к престолу Гуар Данна и даже всего Эльфината, в то время как он – Паркей Тарбий, отдаляется от изначальной цели. Владыки насмехаются над его потугами, а юные люксоры дышат в спину, толкая его к краю пропасти.
Благодаря люксису все они могут жить долго, почти вечно, посему если он совершит промах – этого не забудут многие века. Но если преуспеет – уже никогда он никому не отдаст свою власть. Ошибаться никак нельзя, иначе он рискует потерять все.
А еще есть конксуры. Эти тоже способны урвать как влияние, так и твое обладание.
Учитывая это, Тарбий находился в неком замешательстве, а тревога только росла. Ему хотелось скорей оказаться в Высьдоме. Во всем разобраться и понять, как ему поступать дальше.
Он прекрасно осознавал, что не сможет ничего сделать с той бедой, которую на Эльфинат навлек ментор. Катэль останется безнаказанным даже в случае предательства. Куда уж там! Даже если Скарега – изувера, зачинщика и опасного преступника не удалось покарать так, как он того заслужил! И вот итог, ползучий гад дал о себе знать… и каким образом.
Кроме того, во всей этой истории замешан Конксурат и совсем молодой конксур. И если бы мальчишка происходил из семейства землепашцев! Нет. Это сам Принц Гладийский. Это только усугубляло положение дел.
А еще и несколько других обладателей пропали, включая эскурида, которого никто не элиминировал. Многочисленные нарушения, факт предательства и кто знает что еще. Все это невообразимо сошлось в одном месте и в один час, а теперь ему нужно распутать клубок всех этих интриг.
Катэль Дридианн, Грегор Гротт, Скарег, чистокровная вакахар, пережившая Южную Бойню, и четыре обладателя. Что их всех связывало?
Принцип вступил в опасную игру, приправленную солью внутренних дрязг в Светоче, но он намеревался выиграть. Использовать все обстоятельства так, чтобы заявить всему Мэриелу о Светоче Вер и о себе, раз уж Владыки стали мягкотелыми, слабыми и недальновидными, ведут их великий народ к хаосу.
Все это станет поводом, чтобы найти новых адептов, атаковать и захватить земли Юга, стереть редринов и дикарей с лика Мэриела и принести порядок в этот мир. Кто-то должен будет править этим новым царствием. Четвертый Владыка. А затем и единственный. Император Паркей Тарбий – вот какого обращения он заслуживает. Вот тогда Принципом может стать кто угодно, если в этой роли и вовсе будет нужда.
Но для начала ему предстояло провести расследование, оценить риски и убытки, освободить нынешнего ментора от его обязанностей и доставить того к Владыкам, пусть перед ними он и держит ответ.
Не будь Катэль внуком Бойда, все бы свершилось гораздо проще. Но предстояла сложная процедура с кипой бумаг и документов, которую он никому не сможет передать и освободить себя от этих трудов.
Он должен вести этот суд самолично, в то время, как Алесто и Брутус будут заниматься собственным продвижением. Этого нельзя допустить, поэтому придется дать им важную миссию, которая избавит их от благодарностей всех страдальцев и купания в лучах славы. Их работа будет такой же тяжелой, как и у него. А еще им придется сойтись в схватке друг с другом.
Принцип смотрел вдаль – кругом краса Эльфината: зеленые поля и пышные рощи – такие же безграничные, как и небосвод. Это его заслуги, а Владыки их присвоили себе.
Тарбий подозвал к себе летописца, нужно отвлечься от домыслов и мечтаний о величии. Время покажет. И оно на его стороне.
– Брутус, записывайте, – велел Паркей Тарбий юному эльфу, стоящему подле него во время непродолжительной остановки. – Сладким может быть соблазн, так и манит он к запретной силе, что способна уничтожить мир. Оставить ее, сохранить, впустить в свое сердце, наивно полагая, будто можно использовать ее в низменных целях. Вот к чему это приводит. К краху, смерти, горечи. Позору и ненависти… – Он остановился, нахмурив острые черные брови. – Вы все записали? – Писарь кивнул.
Может, он и не поспел полностью за слогом Тарбия – как рукой, так и осознанием его хода мыслей, но говорить об этом не следовало. Тот вообще просил записывать все, такой уж дотошный их глава. А вот если что и сокращалось или упускалось в попутных и почти ежечасных заметках, то можно это списать на трудности письма на ходу.
Часто эльф-писарь думал – его назначение нелепо и бессмысленно. Все твердили, мол, служить Светочу дело великой чести, а особенно матушка. Да и что делать люксору? Таков их удел. Но все это он, сидя на школьной скамье Высьдома, представлял совсем иначе.
Брутус Конкордия – самый юный из квесторов. Ему тридцать – для люксора лета совсем малые. От этого часто к нему относились свысока или по-отечески снисходительно, и это не могло не раздражать. Но он внешне учтив и скромен, как подобало, поэтому ничего не говорил, только копил обиды, а затем их стало столь много, что прежние из них забылись, уступив место новым.
Одно лишь неизменно. Это не заканчивалось. Но когда-нибудь и он сам станет трехсотлетним брюзгой, который будет поучать взрослых мужей точно малых детей, станет командовать и приказывать.
Приступил он к обязанностям личного писаря Принципа совсем недавно, до той поры около пяти лет он занимался написанием законов вместе с другими квесторами, еще пять лет до этого служил ортусом – адептом, которых обучала магистресса Светоча после испытания в Высьдоме. Брутусу хотелось, чтобы его учителем остался ментор Катэль, но тот не брал учеников. Простившись с друзьями и наставниками, эльф отправился в Исциллу, где и начался его путь люксора длиною в десять лет. Оглядываясь назад, ему теперь казалось, будто пролетели эти долгие годы неимоверно быстро. Так они сложатся в половину века, а затем и в добрую сотню лет… Он лишь надеялся – по истечению этого срока что-то да изменится.
Многие завидовали ему, но сам он не питал благоговейного трепета перед Принципом, как и не понимал смысла этой роли. В квестории его таланты бы пригодились сполна, а тут он пропадал зря.
Близость к самому высшему из вераров в Светоче, конечно, полезна. Многое можно узнать, всякое попросить, а сам Паркей Тарбий мог внять твоим советам, затем выдавал их за собственные решения. Но что поделать? Так все устроено.
Многое Брутусу до сих пор непонятно. Касалось это деятельности Светоча Вер, а точнее, почему они ничего не делали и все чаще бездействовали. Да, есть храмы и приюты, но если бы каждый из квесторов не сидел за бумагами и книгами веки вечные, они могли бы действительно помочь всем больным и обездоленным, коих в Мэриеле достаточно, а еще число это множилось даже без войн и всяческих стихийных бед.
Но Брутус вскоре перестал спрашивать об этом, ибо никто ему не отвечал. Он просто нес службу, приняв то, что не сможет в одиночку изменить все. Разве что однажды? Когда уже он станет Принципом.
Иное ему попросту не нравилось, но жаловаться он не смел. Да и кому жаловаться? Принципу?
Во первых, ему не нравилась его амуниция. К плечам писаря крепились ремни, удерживающие перевернутую Г-образную столешницу на его груди и животе. Это делало тебя похожим на смесь каторжника в колодках с торгашом-лоточником. Такое приспособление являлось новшеством, которое поспешили опробовать на нем. Вряд ли оно приживется, ведь можно справиться с простой дощечкой, а двигаться с таким устройством – испытание не из легких.
Все это для того, чтобы унизить его, вряд ли Тарбий бы сам расхаживал в таком виде, записывая свои нескончаемые поэтичные изречения. Порой Брутус находил его слог схожим на стиль эскурида Ментира, автора небезызвестного трактата
А еще настоящей напастью для него стала его белая форма. Учитывая специфику работы с чернилами и красками, вся она покрывалась пятнами тотчас, даже если привыкнуть к осторожному перемещению с открытыми чернильницами, следы письма на руках непременно пачкали ткани, если ненароком коснуться одежд. Поэтому писарь выглядел настоящей замарашкой, о чем Принцип постоянно твердил ему, делая замечания. У самого Тарбия одежды серые, так почему бы и для него не выделить что-то более темное, не такое маркое? Черное! Почему бы и нет?
Во вторых, лошадь ему не полагалась, как бы он в таком виде держался в седле? Этим он не особо отличался от обычных слуг из эльвинов, хотя много их выше по статусу и происхождению.
Им вообще больше повезло: столько времени с Паркеем Тарбием они не проводили и не таскали на себе парты.
Помимо этого груза спереди, в противовес полагались заплечные сумки, набитые бумагами, книгами и письменными принадлежностями до самого верха. Казалось бы, такая ноша не столь тяжела, как у рыцарей и их оруженосцев, но плечи к вечеру, когда он избавлялся от этого нелепого облачения, почти отваливались. Поход стал для Брутуса настоящим испытанием на выносливость.