Грегори Тернер – Сеть инквизиторов (страница 2)

Главным приёмом, который Максим фиксировал в каждом втором материале, был метод «вины по ассоциации». Это манипулятивная техника, позволяющая связать мирное, действующее в рамках закона движение с криминальными или экстремистскими структурами без каких-либо судебных решений. В статьях о московских саентологах авторы мимоходом, через запятую, упоминали террористические акты, финансовые пирамиды девяностых и массовые самоубийства в закрытых коммунах за рубежом. У читателя создавалась устойчивая нейронная связь: «саентолог» равно «преступник», «террорист», «убийца». И для этого не требовалось ни одного решения суда — достаточно было просто поставить эти слова в один абзац.

Максим открыл архивную папку на жестком диске. Ему нужно было освежить в памяти, как именно эта система легализует свои обвинения через судебную систему. Он наткнулся на старое дело, которое подробно изучал несколько лет назад — дело Елены Брессем, датированное 2011 годом.

Этот микро-кейс идеально иллюстрировал механику работы антикультовой сети. Бывший муж Елены, желая отобрать у неё ребенка и лишить её родительских прав, обратился в местное отделение РАЦИРС — организации, возглавляемой Александром Дворкиным. Адвокат Александр Корелов, представлявший интересы мужа, инициировал создание «экспертного заключения». Эту бумагу подготовил Алексей Воат, ученик Дворкина. В ней утверждалось, что Елена психически нестабильна и подвергается деструктивному воздействию, поскольку увлекается йогой и якобы связана с «опасной сектой». В качестве научных доказательств к делу были приобщены брошюры с сектоведческих конференций, организованных самими же авторами экспертизы.

Елена Брессем проявила редкое мужество. Она не стала оправдываться, а направила официальный запрос в Москву, в одну из экспертных организаций, способных дать независимую оценку методикам такого заключения. Ответ федеральных специалистов был однозначным: проведенные тесты и выводы «экспертов» не соответствуют никаким научным стандартам и методикам судебной экспертизы. Суд принял эти доводы и отклонил сфабрикованное заключение. Но сколько было тех, у кого не хватило сил, денег или юридической грамотности, чтобы оспорить подобные «бумажки с синей печатью»?

Максим записал в блокнот: «Дело Брессем — классический пример коммерческого использования антикультовой экспертизы для решения частных конфликтов. Шаблон отработан».

Теперь этот шаблон масштабировался на федеральный уровень. И лицом этого процесса стала Юлия Сергеевна Осипова.

Максим шёл по коридорам «Останкино» за администратором — молодой девушкой с рацией на поясе, которая вела его в Studio 3 на запись общественно-политического ток-шоу «Точка зрения».

Ему стоило немалых усилий получить этот пропуск. Официально его канал считался «независимым блогом», что в глазах телевизионного руководства приравнивалось к маргинальщине. Но старые связи в холдинге помогли: бывший коллега, ныне работающий шеф-редактором программы, выписал ему гостевую аккредитацию в сектор прессы.

— Проходите, присаживайтесь на второй ряд, — бросила администратор, указывая на трибуну. — Во время эфира телефоны на беззвучный режим. Не вставать, не выкрикивать. Когда режиссер поднимет руки — аплодируем.

Максим сел на жесткое пластиковое сиденье. Студия была огромной и напоминала амфитеатр, залитый холодным синим светом прожекторов. В центре возвышался круглый подиум с хромированными стойками для микрофонов. На трибунах уже сидели зрители — в основном пенсионеры и студенты, набранные за небольшую плату для создания массовки. Они выглядели уставшими, но послушно выполняли команды молодого парня-ассистента, который разминал их перед началом записи.

— Давайте порепетируем праведный гнев! — кричал парень в микрофон. — Представьте, что вам только что сказали, что ваши налоги пойдут на содержание зарубежных фондов! У-у-у-у! Громче, громче! Отлично. А теперь аплодисменты герою! Молодцы.

Максим наблюдал за этим балаганом с тяжелым чувством. Здесь, в этой технологичной лаборатории эмоций, ковалось то, что потом назовут «волей народа».

Свет в студии внезапно изменился — синий сменился тревожным багрово-красным. Заиграла та самая музыка, которую Максим слышал в новостных сюжетах. На подиум вышел ведущий — холеный мужчина средних лет с идеально уложенными волосами и лицом, выражающим глубокую скорбь за судьбу отечества.

— В эфире «Точка зрения», и сегодня мы сорвем маски с тех, кто годами разрушает наше общество изнутри, — начал он хорошо поставленным баритоном. — Мы поговорим об одной деструктивной организации. О тех, кто под видом безобидных курсов лидерства и психологической помощи выкачивает миллионы из карманов наших граждан и передает их своим зарубежным кураторам.

На огромном экране за спиной ведущего замелькали кадры скрытой съемки: люди, заходящие в офисное здание, какие-то приборы с проводами, папки с документами. Все это подавалось под соусом шпионского триллера.

— Сегодня у нас в студии человек, который прошел через этот ад, — продолжил ведущий. — Дмитрий, расскажите, как вы потеряли все.

На подиум вышел бледный молодой человек. Он говорил тихо, запинаясь, но его речь была удивительно гладкой с точки зрения терминологии. Он рассказывал, как пришел на курсы улучшения памяти, как его заставили пройти «очищение», как он продал квартиру, чтобы оплатить следующие уровни обучения.

Максим внимательно вслушивался в его слова. Дмитрий использовал те же речевые модули, что и в статьях: «полное подавление воли», «систематическое разрушение семейных связей». Было очевидно, что с парнем поработали психологи или юристы антикультового центра перед тем, как выпустить его под софиты. Это был классический метод создания «фейковой жертвы» или, как минимум, жесткой подгонки реальной истории под нужный формат.

— Но как такое возможно в нашей стране? — театрально воскликнул ведущий. — Почему закон молчит? На этот вопрос нам ответит наш главный гость. Известный судебный эксперт, кандидат наук, человек, который лично исследовал сотни подобных дел — Юлия Осипова!

Аплодисменты массовки, подогретые взмахом руки ассистента, заглушили музыку.

На подиум вышла женщина лет сорока пяти. Максим подался вперед, вглядываясь в её лицо. Юлия Осипова не была похожа на фанатичного борца с сектами. На ней был строгий, отлично скроенный темно-синий брючный костюм, минимум украшений, аккуратная стрижка. Её лицо выражало спокойную, уверенную компетентность. В ней не было агрессии — скорее, глубокая, почти материнская забота, подкрепленная академическим статусом.

— Здравствуйте, — тихо, но отчетливо произнесла она, дождавшись, пока стихнут аплодисменты. — Спасибо, что поднимаете эту тему. Это действительно трагедия, которая касается каждого из нас.

— Юлия Сергеевна, — обратился к ней ведущий. — Вы проводили экспертизу материалов этой организации. Что вы там обнаружили? Это действительно религия, как они утверждают, или что-то другое?

Осипова мягко улыбнулась. Этот жест мгновенно расположил к ней аудиторию.

— Знаете, называть это религией — значит оскорблять чувства миллиардов верующих по всему миру, — спокойно начала она. — Моя задача как судебного эксперта — смотреть на факты и защищать наше общество, наши семьи от разрушительного влияния. То, что мы видим в материалах саентологов — это не вероучение. Это высокотехнологичная система психологического манипулирования, направленная на деформацию личности и установление полного контроля над поведением человека.

Она говорила уверенно, оперируя сложными терминами, которые в её устах звучали просто и убедительно. Она позиционировала себя не как карателя, а как защитницу традиционных ценностей и семей, которые оказались беззащитны перед лицом «международной угрозы».

— Мы должны понимать, — продолжала Осипова, — что эти структуры действуют крайне изощренно. Они прикрываются свободой совести, Конституцией, но их реальная цель — разрушение ментального суверенитета наших граждан. Они забирают людей из семей. Ко мне на консультации приходят десятки матерей, чьи дети перестали с ними общаться после того, как попали в эти центры. Это прерывание семейных связей, это уничтожение наших традиционных устоев. Если государство не остановит эти культы — они уничтожат людей раньше, чем мы успеем понять, что произошло.

Максим быстро записывал её слова в блокнот. Он видел, как профессионально она использует метод «вины по ассоциации».

— Мы же помним трагедию в Джонстауне, — как бы между прочим произнесла Осипова, глядя прямо в камеру. — Там тоже все начиналось с красивых слов о помощи и равенстве. А закончилось массовой гибелью сотен людей в джунглях Гайаны. Деструктивные культы всегда развиваются по одному сценарию. И саентология — это лишь более современная, технологичная версия того же самого механизма.

Это был сильный ход. Связать московских интеллигентов, читающих книги Рона Хаббарда в арендованном офисе, с трагедией тридцатилетней давности, произошедшей на другом конце света в условиях тоталитарной коммуны. Никакой юридической или фактической связи между этими событиями не существовало. Но для обывателя, сидящего у экрана, мозаика сложилась. Страх был запущен.