Грегори Тернер – Сеть инквизиторов (страница 4)

В этих архивных делах прослеживалась четкая связь между экспертными центрами и государственными структурами. Заказы на проведение экспертиз поступали, как правило, от региональных администраций или силовых ведомств. Формальным поводом всегда выступала «защита национальной безопасности» или «профилактика экстремизма». Под этим удобным предлогом государственные органы фактически нанимали лояльных специалистов для легализации уже принятых политических или административных решений.

Максим вспомнил, что подобный «интеллектуальный подлог» — это не новая изобретенная технология, а старый, проверенный метод антикультистов. Он открыл папку с материалами по делу московских саентологов за 2015 год и нашел стенограмму заседания Измайловского районного суда Москвы от 23 июня 2015 года. Тогда защита поймала эксперта Ларису Астахову на прямой фальсификации первоисточников. Максим перечитал заявление адвоката, зафиксированное на видеозаписи судебного заседания:

«Экспертом произведён интеллектуальный подлог тех объектов, которые она исследовала. Мы полагаем, что только с прямым умыслом можно указать в экспертизе цитату, которая якобы принадлежит автору Рону Хаббарду, и которой в действительности там, где указывает эксперт, либо где-то ещё, просто нет. Имею ввиду цитату на стр.15 заключения эксперта, которая якобы содержится на странице 5 книги Рона Хаббарда “Введение в саентологическую этику”, из которой эксперт выводит, ни много ни мало, какова основная цель саентологов. Так вот, мы просмотрели эту книгу — ни на странице 5, ни на любой другой странице у Р.Хаббарда этой цитаты нет. Эксперт её в данном случае, не знаю, выдумала или не выдумала, но она приписала автору то, чего у него нет. Иными словами, я полагаю, что она совершила интеллектуальный подлог. Это все равно, что если бы оценивая от чего умер человек, она бы капнула туда яду и сказала бы, что его отравили, это совершенно аналогичная ситуация».

Это было поразительно. Эксперт государственного вуза просто выдумала цитату, приписала её автору исследуемого текста и на этом основании сделала вывод о деструктивном характере всей организации. И этот подлог прошел бы незамеченным, если бы адвокаты буквально постранично не сличили текст экспертизы с оригиналом книги.

Максим закрыл ноутбук. Ему не хватало взгляда изнутри. Документы показывали результат работы машины, но не объясняли, как именно функционируют её внутренние шестеренки. Ему нужен был человек, который сам был частью этой системы, но по какой-то причине решил из неё выйти.

Такой человек нашелся через третьи руки. Марк Виленский. Бывший активист одной из крупных антикультовых структур, долгое время работавший в тесном контакте с экспертными центрами. После затяжного внутреннего конфликта с руководством он полностью разорвал связи с организацией и теперь жил замкнуто, избегая публичности.

Они договорились встретиться в Сокольниках.

День выдался сырым и ветреным. Мелкий, назойливый дождь превращал опавшую листву на аллеях парка в скользкую бурую массу. Максим шел по направлению к небольшому, полупустому кафе на окраине парковой зоны. Вокруг не было случайных прохожих, только редкие владельцы собак, спешащие укрыть питомцев от непогоды.

Кафе встретило его запахом дешевого кофе. За угловым столиком у окна сидел мужчина в неприметной серой куртке. На вид ему было около тридцати пяти лет. Бледное лицо, глубокие тени под глазами и нервные, постоянно двигающиеся пальцы, которыми он крутил нераспечатанный пакетик сахара. Это был Марк Виленский.

Максим подошел, поздоровался и сел напротив. Марк вздрогнул, бросил быстрый взгляд на дверь, а затем внимательно посмотрел на журналиста.

— Спасибо, что пришли, Марк, — тихо сказал Максим, снимая мокрую куртку.

— Я пришел только потому, что видел ваши сюжеты, — так же тихо ответил Виленский. Голос его слегка дрожал. — Вы один из немногих, кто пытается копать глубже заголовков. Но вы должны понимать: то, во что вы лезете, гораздо грязнее, чем обычная коррупция.

— Я это уже понял, анализируя экспертизы Осиповой, — Максим достал из рюкзака блокнот. — Там сплошные методологические нарушения, выдуманные термины и прямые подлоги. Как такие документы вообще проходят через суды?

Марк горько усмехнулся и наконец оставил в покое пакетик сахара.

— Суды верят печатям, Максим. А печати ставят люди, которые точно знают, чего от них ждут. Вы думаете, Осипова или её коллеги сидят неделями над книгами? Нет. Им приносят готовый обвинительный каркас. Их задача — облечь его в наукообразную форму. Но самое страшное даже не в фальшивых терминах. Самое страшное — это то, как создается фактура для этих экспертиз.

— Что вы имеете в виду? — Максим подался вперед.

— Практику создания «фейковых жертв», — Марк посмотрел в окно, словно собираясь с мыслями. — Понимаете, суду и медиа нужна живая эмоция. Нужен плачущий человек, который скажет: «Они разрушили мою жизнь». Но реальные люди, уходящие из любых организаций — будь то саентологи, кришнаиты или йоги — в абсолютном большинстве уходят тихо. Они просто живут дальше. Есть статистика, её проводили независимые социологи. Он исследовал бывших членов различных движений и выяснил, что лишь около десяти процентов из тех, кто покинул группы, становятся активными противниками — апостатами. Остальные семьдесят-восемьдесят процентов — это просто ушедшие люди, у которых нет никаких претензий.

Марк сделал глоток принесенного официантом чая и продолжил:

— Но десяти процентов мало для создания общественной паники. И тогда антикультисты начинают работать с этими людьми. Их находят, когда они находятся в уязвимом психологическом состоянии — после развода, потери работы или личного кризиса. Им внушают, что все их жизненные неудачи — это результат «деструктивного влияния культа». Их буквально обрабатывают, переписывая их личную память. Человек начинает искренне верить, что его зомбировали, хотя еще год назад он просто посещал лекции и был вполне счастлив.

— А если таких людей нет? — спросил Максим.

— Тогда их создают искусственно, — жестко ответил Марк. — Нанимают актеров или используют людей, которые находятся в полной финансовой или психологической зависимости от антикультового центра. Им пишут тексты выступлений. Я сам видел эти методички. Там расписано все: когда нужно сделать паузу, когда заплакать, какие именно слова использовать. «Разрушение семьи», «потеря контроля над разумом» — эти фразы вбиваются в подсознание свидетелей. И когда такой «пострадавший» выходит на трибуну в суде или под софиты в телестудии, его показания ложатся в основу экспертизы Осиповой. Она пишет: «На основании анализа показаний потерпевшего А. подтверждается факт систематического психологического насилия». Фальшивый свидетель подтверждает фальшивую теорию эксперта, а эксперт легализует ложь свидетеля.

Максим быстро записывал слова Виленского. Перед ним открывалась бездна системного цинизма.

— Но зачем это государству? — спросил он. — Зачем тратить бюджетные деньги на содержание этих экспертных центров, на организацию этих процессов?

— Это идеальный инструмент контроля, — Марк посмотрел Максиму прямо в глаза. — Под предлогом борьбы с «сектами» можно закрыть абсолютно любое объединение граждан. Сегодня это саентологи, завтра — экологический фонд, послезавтра — независимый профсоюз. Достаточно заявить, что организация использует «скрытые методы психологического воздействия» и угрожает «национальной безопасности». И все. Общество само потребует их закрытия, потому что его уже запугали через телевизор. Это технология юридического террора. Она позволяет обходить Конституцию и законы без лишнего шума.

Марк замолчал, его взгляд снова стал тревожным. Он вытащил из кармана куртки небольшую флеш-карту и положил её на стол, прикрыв ладонью.

— Здесь несколько внутренних документов, — тихо сказал он. — Черновики экспертиз Осиповой с её личными правками. Там видно, как она убирает из текстов любые упоминания о научных исследованиях, которые противоречат её выводам. И переписка по поводу подбора «свидетелей» для процесса над саентологами. Посмотрите на даты. Свидетелей начали готовить за полгода до того, как было официально возбуждено уголовное дело.

Максим протянул руку и забрал флешку. Металл был холодным.

— Почему вы решили уйти, Марк? — спросил он, пряча накопитель в карман.

Виленский тяжело вздохнул и посмотрел на свои руки.

— Я верил, что мы спасаем людей. Искренне верил. А потом я увидел, как работает эта машина изнутри. Они не спасают. Они уничтожают любого, кто пытается проявить хоть каплю самостоятельности. Вы слышали про Олега Заева?

Максим кивнул:

— Да, читал в архивах. Он долгое время работал в структурах РАЦИРС.

— Он проработал на них двадцать пять лет, — Марк выделил голосом цифру. — Двадцать пять лет фабриковал экспертные заключения, отправлял людей в тюрьмы по указке сверху. При этом у него самого даже не было профильного образования — он обычный инженер, окончил Новосибирский электротехнический институт. Но пока он был послушен, его называли «ведущим экспертом». А потом он совершил ошибку — высказал собственное мнение, не согласованное с руководством. И его мгновенно выбросили на улицу. Его бывшие коллеги начали распространять про него гнусные слухи, писать письма в организации, где он читал лекции, клеймить как «фальшивого эксперта». С ним поступили точно так же, как он сам поступал с другими четверть века. Он на себе прочувствовал всю эту систему дегуманизации. Когда я это увидел, я понял: там нет никакой веры, никакого спасения. Там есть только власть, деньги и страх. И если ты не согласен быть винтиком — тебя перемелют.