Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 120)

— Вы расскажете это после, — сказал граф, — теперь же я хотел только сообщить вам, что привезу молодого ганноверца, с которым познакомил вас на лоншанских скачках. Вам известно, как я сильно интересуюсь ганноверской эмиграцией и действиями представителя короля Георга. Вы откроете и эту запутанную нить, с тем же искусством, какое вы показали при первом поручении. Может быть, — прибавил он с холодной улыбкой, эта задача труднее, зато вы найдёте больше развлечения.

Маркиза кивнула головой и, откидываясь на подушки с некоторым грациозным кокетством, сказала:

— Постараюсь исполнить и это поручение.

Экипаж проехал вдоль Сены и достиг морга, длинного низенького здания, в котором выставляются трупы несчастно погибших.

Маркиза взглянула с любопытством на это скромное здание, заключавшее в себе трагическую развязку многих жизненных загадок.

— Нельзя ли, граф, — спросила она, — побывать в морге, о котором я много слышала и который привлекает меня, как мрачная пропасть, полная ужасных тайн, и в который я никогда не решалась вступить одна?

— Морг открыт для всякого, — возразил граф печально, — родственники отыскивают здесь несчастных членов своего семейства; при этом, однако, неизбежно одно, а именно то, что любопытные парижане находят здесь случай возбудить свои вялые нервы ужасными картинами. Если угодно, я провожу вас, — продолжал он грустно, — быть может, вы встретите случай видеть, к чему приводят преступление и отчаяние заблудшихся и отвратившихся от Бога людей.

Маркиза опять бросила на графа взгляд, полный адской ненависти и презрения, но взгляд этот быстрее прежнего, брошенного в соборе исчез под любезным светским выражением; коснувшись зонтиком плеча возницы, она сказала лёгким тоном:

— Благодарю вас за готовность исполнить моё желание, которое нельзя назвать простым любопытством. Вы требуете моих услуг как в высших, так низших слоях общества, — прибавила она с едва заметной иронией, — поэтому я не должна страшиться заглянуть и в мрачные бездны человеческой жизни.

Экипаж остановился у самого входа в морг. Граф со свойственной ему грациозностью подал руку молодой женщине, и через несколько секунд они вошли в простую, освещённую сверху комнату, вид которой уже по своей простоте производил потрясающее впечатление.

На столах лежало в этот день пять совершенно голых трупов, непрерывно орошаемых притекающей свежей водой; около столов лежала одежда, а возле, на маленьких табуретах, те вещи, которые найдены при несчастных.

С глубокой печалью смотрел граф на грустные останки, между тем как маркиза рассматривала их с любопытством, которое умерялось естественным ужасом, инстинктивно охватывающим живой человеческий организм при виде смерти.

На первом столе, ближайшем ко входу, лежал труп двухлетнего мальчика; надо лбом виднелась глубокая рана, детские черты были искажены, рот открыт, глаз не существовало, около трупа висела скудная одежда.

Пока граф с истинным состраданием смотрел на это дитя, так рано и насильственно похищенное у жизни, маркиза, взглянув на ребёнка мимоходом, поспешила к следующему столу.

На нём лежал старик, по крайней мере лет шестидесяти, с всклокоченной седой бородой и реденькими волосами. Даже при сильной степени разложения черты лица хранили след жестокой бедности. От долгого пребывания в воде цвет платья, висевшего около трупа, стал неузнаваем.

— Какое странное совпадение, — сказал медленно граф, — здесь дитя, едва начавшее жить и уже насильственно похищенное смертью! Жалеть или завидовать тому, что оно оставило свет, прежде чем его юное сердце спозналось с преступлением и отчаянием? А тут рядом, — продолжал Риверо, перенося взгляд на другой труп, — старик, которого житейская нужда довела до того, что ему не достало сил прожить до естественного конца страданий. Жаль бедняка, много лет выносившего горькую жизнь и в припадке отчаяния запятнавшего себя самоубийством.

Он сложил руки и прочитал молитву над трупом старика.

Маркиза выслушала его слова и повернулась к третьему столу, на котором лежал труп молодой девушки, пробывшей не более суток в Сене, до того был свеж, цвет её кожи и состояние опрятной одежды, покрой которой ясно говорил, что девушка принадлежала к среднему сословию. Чёрные волосы, заплетённые в косы, лежали вокруг мраморно-бледного чела, выражение рта свидетельствовало о жестокой душевной борьбе.

— Бедное дитя, — сказал граф, — любовь бросила тебя в объятия преждевременной смерти, любовь, которую поэты всех времён воспевали как величайшее блаженство и которая, однако ж, так редко даёт счастье и мир человеческому сердцу; да простит тебе Вечная Любовь то преступление, до которого довела тебя земная!

Маркиза слегка вскрикнула от удивления, подойдя к следующему столу.

На нём лежал труп молодого человека, принадлежавшего, судя по висевшей блузе, к сословию рабочих; точно на постели лежали мускулистые, красиво сложенные члены, черноволосая голова была несколько запрокинута, бледное лице с закрытыми глазами выражало глубокую, почти радостную безмятежность.

Но в этом безжизненном лице маркиза Палланцони узнала черты Жоржа Лефранка — эти закрытые глаза смотрели так тепло, так искренне на бедную швею Луизу Бернар, — эти на век сомкнутые уста говорили ей такие любящие слова, от которых пробуждались в её сердце давно забытые звуки чистого прошлого. Слова, при которых она, казалось, чувствовала веяние крыл давно отлетевшего ангела-хранителя её детства.

А теперь бездыханно лежало перед нею это молодое сердце, полное любви и надежд. Она не могла сомневаться в причине, побудившей бедного молодого человека посягнуть на свою жизнь, она могла постигнуть страдания, претерпленные этим сердцем, прежде чем оно перестало биться.

Густой румянец вспыхнул на минуту на её лице, когда она узнала труп, и потом заменился мертвенной бледностью; с тёплым чувством во взгляде, она смотрела на безжизненное тело. В её глазах выражалось сострадание, тень любви, скорби; светлая слеза отуманила её светлые, блестящие глаза при виде мёртвого лица. Потом её взгляд перенёсся на труп молодой девушки, стройные формы которой могли бы служить моделью для резца ваятели. Точно облако отуманило её глаза, она опустила веки и глубоко вздохнула.

Граф заметил всё это, он пристально и проницательно смотрел на неё.

Молодая женщина повернулась к нему, придав лицу обычное спокойное выражение, и сказала естественным тоном:

— Я предполагала, что мои нервы крепче. Пойдёмте — впечатление от этих картин смерти слишком тяжело для меня.

Ещё раз взглянула она на труп молодой девушки, ещё раз вырвался из её груди глубокий вздох; потом, не обращая внимания на остальные трупы, она пошла к выходу.

Граф остановился на минуту и перекрестил труп молодого рабочего, затем последовал за маркизой, которая уже вышла из морга, помог ей сесть в экипаж и занял место возле неё.

— Домой! — приказала Антония, и карета быстро поехала.

Несколько минут граф молчал, погрузившись в размышления, потом с твёрдостью взглянул на маркизу, которая, как бы повинуясь магнетическому влиянию его взгляда, подняла свои глаза и смотрела на графа с выражением смирения и упорства.

— Кто этот покойник? — спросил граф тихим голосом.

Маркиза пожала плечами и, казалось, хотела отвечать отрицательно. Но через секунду блеснула молния в её глазах, и, устремив на графа пристальный взгляд, она отвечала спокойным тоном, в котором однако ж слышалось волнение:

— Он был орудием, посредством которого я исполнила ваше поручение Он любил меня глубоко и искренно и умер от обмана этой любви и своего сердца. Это взволновало и тронуло меня, может быть, для него же лучше, что он умер — что нашёл бы он в жизни, он, чей дух стремился высоко, тогда как его положение в свете сковывало это стремление?

Граф опять помолчал немного.

— Я позабочусь, — сказал он, — чтобы этот молодой человек был похоронен и не попал в анатомический театр. Вы же, — продолжал он, кладя свою руку на руку маркизы, — обратитесь к Богу со смирением и раскаянием, чтобы Он простил вам смерть этой молодой жизни, богатой надеждами и любовью, жизнь преждевременно отнятую вами и отравленную отчаянием.

Маркиза привскочила, глаза её загорелись гордостью, губы скривились презрительной улыбкой; пронзительным голосом, напоминавшим шипение змеи, она отвечала:

— При виде этого трупа в моё сердце проникла скорбь и раскаяние, и если мои молитвы могут дойти до Бога, я стану ежедневно молиться за бедную душу, искренно любившую меня и хотевшую дать мне все сокровища любви и преданности. Но вы, граф, — продолжала она, гордо подняв голову и смело встречая взгляд графа, — вы не имеете никакого права увещевать меня к покаянию и раскаянию, потому что если есть здесь грех, преступление, то на этот раз запретный плод подан не женщиной, а мужчиной!

— Какой язык, — сказал удивлённый граф, почти испугавшись внезапного порыва женщины, которая, по-видимому, была в его руках, — какой язык… вы забываете…

— Я ничего не забываю, — возразила молодая женщина тем же пронзительным, шипящим голосом, — я ничего не забываю и говорю тем языком, на какой имею право. Я много грешила и буду отвечать сама за все грехи, содеянные по собственному моему побуждению, но совершившееся теперь дело не моё, и я никогда не посягнула б на него. Вы, граф, сказали мне, что я могу искупить грехи прежней жизни, став в ваших руках орудием для служения великому и святому делу, делу, от победы которого зависит благо человечества, делу, которому вы посвятили всю свою жизнь. Я согласилась, и для служения этому делу вы поручили мне достать бумаги, хранящиеся в известном ящичке — вы указали мне, какой дорогой идти для достижения цели, и я шла по ней в полном убеждении, что она истинная и благоприятная Небу. Я достигла цели, вы одобрили меня, и если при достижении этой цели пала жертва, то я никак не могу упрекать себя в том, ибо не по собственному желанию довела молодого человека до гибели, не по собственному желанию добилась его любви. Он должен был сделаться орудием для ваших планов и сделался, и если теперь орудие погибло, то вина в том не моя, а того, кто дал его мне в руки. Я жалею о бедняжке, и это нисколько не касается вас — вы не имеете права делать мне упрёков.