Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 122)

Но общественное мнение, занимаясь политическими предположениями, не упускало из виду и встречи обеих императриц. Официозным важным тоном рассуждали о туалете царственных особ, и большой свет в Вене и Париже с напряжённым интересом ожидал встречи обеих императриц, из которых каждая занимала в своём государстве первое место по прелести и изящества.

Забыли на время даже выставку со всеми её чудесами, забыли египетского вице-короля и его чёрных нубийцев, забыли даже посещение султана, это неслыханное нарушение магометанско-восточного этикета, и занялись единственно зальцбургским свиданием. И между тем как дипломатические и журнальные политики внимательно ловили всякий слух, придумывали и бросали комбинации, дамы, эта прекрасная и, безусловно, господствующая половина парижского света, также вдавались в бесчисленные и быстро меняющиеся предположения о том, которая императрица получит пальму первенства в туалете.

Император Наполеон был постоянно весел и обворожительно любезен. Правда, в чертах его являлось иногда выражение страждущего утомления, взгляд бывал пасмурен, но уста улыбались, и слова его дышали обязательностью и гордой самоуверенностью, речь его была полна тонкими и многозначительными выражениями, которые он мастерски умел подбирать.

Как парижане, так и французский народ, обладающий чувством гордого национального самоуважения, считали себя довольными и успокаивали тем, что дела идут хорошо, что император уверен в своих комбинациях и что в будущем обаяние Франции достигнет такой степени, до какой оно ещё никогда не достигало.

Так наступило восемнадцатое августа, день, назначенный для встречи обоих императоров в Зальцбурге. Взоры всех обратились с радостным ожиданием или с недоверием на старое, окружённое скалами романтическое жилище епископов, в котором предстояло завязать прочную связь между Францией и Австрией и начать первые приготовления к обузданию прусского владычества. Ибо всюду были уверены, что цель и последствия свидания императоров заключались единственно в дипломатическо-военном обоюдном действии, хотя органы фон Бейста ежедневно уверяли, что свидание имеет только мирное значение и должно послужить основанием к сохранению глубокого мира в Европе.

Между тем как вся публика, от записных дипломатов и до бульварных политиков, говорила и думала только о зальцбургском свидании, был один человек в Европе, который, по-видимому, нисколько не замечал этого события, хотя, по общему мнению, он более всех был им заинтересован. Этот человек был прусский министр, президент и канцлер северогерманского союза, граф фон Бисмарк. Он разговаривал обо всех возможных предметах, но только не о зальцбургском свидании, и на все намёки дипломатии отвечал только отрицанием, пожатием плеч, мимолётной улыбкой.

Парижане прочитали в утренних газетах, что их императорские величества уехали с большой свитой в экстренном поезде; в вечерних газетах говорилось, что император был восторженно встречен в Страсбурге, далее, читатели следили за императорским путешествием и узнали, что вюртембергский король встречал императора на станции железной дороги, что в Аугсбурге Наполеон посетил колыбель своего образования, а также дом Фуггера, в котором некогда жила королева Гортензия: что молодой баварский король встретил царственную чету на станции аугсбургской железной дороги и проводил через Мюнхен до баварской границы; далее говорилось о приёме императорских гостей в Зальцбурге австрийскими величествами; говорилось о туалете императриц, сообщались сведения о дружественных отношениях обоих дворов, и политические предположения всё яснее высказывались о франко-австрийском союзе, долженствовавшем служить основанием для учреждения южногерманского союза под главенством Австрии, который, строго соблюдая пражский мир, преграждал дальнейший ход Пруссии по избранному ею пути. Со дня на день ждали известия о прибытии в Зальцбург южногерманских государей, особенно баварского короля, об антипатии которого к Пруссии часто говорилось в газетах, и французское национальное чувство росло всё выше и выше при мысли, что зальцбургское свидание превзойдёт блеском и политическим значением собрание королей, которым некогда окружил себя Наполеон I в Эрфурте.

Между тем как императорские дворы Франции и Австрии пребывали в Зальцбурге, между тем как вершины гор освещались бенгальскими огнями и оба императора с их министрами вели переговоры, прерываемые романтическими поездками и театральными зрелищами, баварский король Людвиг, имя коего так часто упоминалось в политических комбинациях, удалился в свой замок Берг на штарнбергском озере.

Утреннее солнце освещало замок, простое здание с четырьмя угловыми башнями, с готическим фасадом у подошвы холма, на вершине которого раскинулось небольшое селение Оберберг. На замке развевалось сине-белое знамя, возвещая окрестностям, что король находится в своём уединённом летнем жилище.

Просидев до полуночи за внесением в дневник событий своей жизни и результатов изучения, король Людвиг встал поздно. Он искупался в холодных прозрачных водах штарнбергского озера и после скромного завтрака во втором этаже замка удалился в свою рабочую комнату.

Последняя была проста и по своей простоте красива и прелестна. В ней трудился молодой государь, почти ребёнком взошедший на престол и не имевший довольно времени для внутреннего своего развития; судьба призвала его управлять народом в тяжкое время и перенесла из мечтательного мира юношеской души в кипучую борьбу народной жизни; его тёплое, мягкое и доверчивое сердце, не искушённое опытом, было отдано со всеми его иллюзиями в жертву обманам мира.

Большой письменный стол, покрытый бумагами и книгами, был украшен письменным прибором из ляпис-лазури, с фигурами из опер Рихарда Вагнера. Синие обои и такого же цвета шёлковая мебель отражали лучи утреннего солнца, и бледное, благородное лицо короля с лёгким румянцем ясно отделялось от синего фона окружавшей его обстановки.

Король Людвиг в простом наряде стоял у окна и любовался богатым и весёлым ландшафтом. Одна рука опиралась на подоконник; стройная, гибкая фигура наклонилась вперёд; большие, мечтательные глаза задумчиво взирали на ландшафт.

— Как прекрасно! — прошептал король, медленно вдыхая благовонный воздух. — Как прекрасно! Как тянет меня в зелёные рощи, чтобы с юношеским пылом упиться весёлой жизнью, подобно моим сверстникам. Они все, — продолжал он, грустно, — они все могут быть веселы и юны, а я лишён прекрасного человеческого права быть молодым и находить в юношеских силах подобие создавшего нас божества, которое, однако ж, дало нам краткий миг для наслаждения чувством этого подобия!

Он долго смотрел грустным взглядом на зелёные вершины деревьев.

— Зато я король, — сказал он потом, гордо выпрямляясь, — имею право возвышаться до гордого чувства божества, карающего зло, награждающего добродетель, могу вести народ по исторической дороге.

Глаза его широко раскрылись, в них блеснул такой же яркий светлый луч, как солнечное небо, расстилавшееся над утренним ландшафтом.

Но вскоре затем голова его медленно опустилась, грусть отуманила взор, и король, наклонившись, как будто под бременем тяжёлых мыслей, глухо проговорил:

— Король! Что значит быть королём? Потому ли я король, что мне говорят «ваше величество», судят моим именем, войско преклоняет знамёна предо мной?

Он медленно покачал головой.

— Нет, нет! — сказал он потом. — Только тот король — истинный король, кто действительно господствует, кто первый в стране, кто служит личным воплощением всех интересов, всех идей, всех жизненных деятелей своего народа. Королём был великий Людовик, избравший своим девизом солнце, которое всё освещает и которое недостижимо для земного праха, сказавший знаменательные, часто превратно толкуемые слова, обнимающие всё королевское призвание: l'état c'est moi[93], — он, чей государственный строй повторялся при мелких дворах в искажённом виде, чьи следы доселе приводят в удивление. И он вступил на престол в молодости, конечно, он ближе меня был знаком с народной жизнью, но не мог яснее и живее чувствовать в своём сердце высокую задачу королевской власти. Не удастся ли мне, как ему, стать действительным властителем умов, возвыситься над жалкой жизнью, идти впереди своего века, без боязни и предрассудков, без колебания и робости? Он умел собрать вокруг себя великие творческие умы своего времени и соединить их силы для служения величию своего народа, — он умел посредством плодотворных мыслей Кольбера открыть источники национального богатства, по одному его слову, по одному его мановению военный гений Тюренна ставил армию в ряды и свивал лавровые венки для французских знамён, он воодушевлял великих поэтов нации и делал их свободными поклонниками своего царственного величия: под его защитой Мольер подставлял верное зеркало современным глупостям и бичевал лицемерие и дурачество!

Король опять задумался.

— О, — сказал он потом, — если бы мне удалось пробудить великие умы к плодотворной, блестящей деятельности и сгруппировать их вокруг себя, соединивши их лучи около королевского трона! Но для этого необходима могучая сила, она будет у меня; необходим опыт — надеюсь приобрести его; но главное, необходимо холодное сердце или способность жертвовать для королевства тёплым человеческим сердцем, а у меня тёплое сердце, которое стремится к слиянию со всеми людьми с твёрдой верой и полным доверием. Но когда я вижу перед собой людей, вижу их деяния и прозреваю, тогда тяжело и неприветно становится для меня одиночество, и моё юное сердце содрогается при мысли о необходимости терпеть всю жизнь это уединение. Там в долинах живёт мой народ, оттуда смотрят на мой замок, там думают, что король трудится здесь и бодрствует в тихом спокойствии, руководит судьбой всех людей, вверенных ему промыслом, и, однако, как многого не достаёт ещё, чтобы выработалась у меня ясность и спокойствие, которые одни способствуют правлению и всестороннему исполнению королевского призвания!