Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 119)
— Ступай, моё дитя, — сказал король нежно, — и не теряй надежды на Бога, передай эрцгерцогу и его дочери мой искренний привет.
Принцесса поцеловала руку отца и, поклонившись кабинетному советнику, старому доверенному лицу королевской фамилии, вышла из комнаты.
— Как печальна судьба этих обоих детей, — сказал король, — моя бедная дочь изгнана из родины, страны тысячелетнего владычества предков, а эрцгерцогиня, готовая вступить на престол, должна сойти в могилу, чтобы войти в вечную жизнь, — прибавил он. — Какой жребий хуже? — прошептали его губы.
— Будут ещё какие приказания, ваше величество? — спросил тайный кабинетный советник после долгого молчания.
— Нет, — отвечал король со вздохом, — отправьте поскорее письмо в Париж, чтобы мистер Дуглас не мог повредить там, и оставьте меня одного. — И, дружески кивнув головой, отпустил кабинетного советника.
Скорой рысью доехала принцесса, в сопровождении графини Ведель, до императорского замка Гетцендорф. Завидев шарлаховую ливрею ганноверского короля, лакеи бросились отворять дверцы экипажа.
Принцесса Фридерика вышла из кареты, едва дыша.
— Как здоровье эрцгерцогини? — спросила она, спеша на крыльцо, между тем как графина Ведель тихо следовала за нею.
Грустные лица лакеев были единственным ответом на печальный вопрос принцессы; молча шла она за вышедшим к ней навстречу графом Браида, который повёл её в комнаты больной эрцгерцогини.
Принцесса робко переступила порог и с тоскливым ожиданием стала отыскивать эрцгерцогиню в тёмной комнате с опущенной драпировкой.
Эрцгерцогиня Матильда находилась в большой ванне, закрытая одеялом из тёмного бархата. Известный доктор Гебра предписал эту ванну, чтобы утолить жестокую боль от ожога и воспрепятствовать доступу воздуха.
Виднелось только лицо эрцгерцогини, смертельно бледное, с судорожно сжатыми губами; взгляд весёлых когда-то глаз видел, казалось, картины, не принадлежащие уже земному миру.
Подле своей дочери сидел эрцгерцог Альбрехт, подавляя силой воли глубокую скорбь, которая проглядывала в чертах его лица.
Услышав шелест платья вошедшей принцессы, эрцгерцогиня медленно обратила глаза к двери. Радость осветила её прозрачное, бледное лицо, и она прошептала:
— Мой милый, единственный друг!
В одно мгновение принцесса была около своей приятельницы, тогда как эрцгерцог медленно и грустно встал. Принцесса опустилась на колени около ванны и нежно поцеловала бледный лоб и блестящие волосы своей подруги.
Бодрость оставила её, и, не будучи в состоянии промолвить ни одного слова, она залилась слезами.
Тихим, дрожащим голосом заговорила эрцгерцогиня:
— Благодарю тебя, что ты приехала усладить мои последние минуты. Помнишь ли, когда мы в саду виллы «Брауншвейг» говорили о будущем, я боялась стать жертвой земных расчётов? Бог услышал меня и призывает в вечную жизнь, и, однако, жизнь на земле так прекрасна! Моё сердце почти разрывается при мысли о том, что надобно покинуть здешний мир, покинуть именно в ту минуту, когда я нашла единственного друга.
Эрцгерцог стоял у окна. Руки судорожно сжимали спинку стула, он закусил выдавшуюся вперёд, как у всех Габсбургов, нижнюю губу и поднял глаза к небу с выражением вопроса, почти укора.
Принцесса Фридерика сделала усилие, чтобы овладеть своими чувствами, и, стараясь придать лицу весёлое выражение, сказала глухим голосом:
— Ты не умрёшь, дорогая Матильда: вследствие страданий ты всё видишь в чёрном цвете: врачи вполне надеются.
Дальше она не могла говорить: рыдания прервали её голос.
— Нет, — отвечала эрцгерцогиня с кроткой улыбкой, — земная жизнь окончилась, я вижу отверстое небо, вижу в светлых облаках великих страдалиц нашего дома. Марию-Антуанетту с белой лилией, обрызганной кровью. Она кивает мне, и потом, — продолжала она шёпотом, — я вижу дядю Максимилиана, и он также кивает мне. Он ещё жив, но скоро соединится со мною в царстве вечного мира.
Принцесса залилась слезами, опустив голову на край ванны.
— А ты, мой друг, — продолжала эрцгерцогиня, — тебе, может быть, суждено исполнить то, к чему предназначали меня — у тебя высокий ум, твёрдое сердце, мужество, ты будешь…
— Боже мой, какие мысли! — вскричала принцесса, подняв голову и почти с испугом смотря на озарённое неземным светом лицо эрцгерцогини. — Ты не поверишь…
Прежде чем могла ответить эрцгерцогиня, дверь быстро отворилась, и в комнату вошёл император Франц-Иосиф.
Принцесса торопливо встала, и между тем как император, молча поцеловав ей руку и кивнув головой эрцгерцогу, занял её место у ванны, она вышла из комнаты, приложив палец к губам, села в экипаж и поехала обратно в Гитцинг, закрывая глаза платком.
Глубокое безмолвие царствовало под обширными прохладными сводами древней церкви Парижской Богоматери; торжественно и важно стоит эта церковь среди волнующейся и кипучей суеты Парижа, окружённая вечно сменяющимися волнами многообразной жизни в столице бурливой французской нации.
Лёгкие облачка фимиама поднимались к высоким сводам, которые волшебно освещались лучами, проникавшими через розовые стёкла окон. Шла ранняя месса, ранняя для знатного света, который только в одиннадцать часов начинает исполнять свои обязанности к Богу, тогда как рабочий люд уже в шесть часов отслушал свою мессу, прежде чем взялся за тяжкий дневной труд.
Звуки священного пения раздавались в церкви, дамы высшего света, в самых свежих и изысканных утренних нарядах, становились на колени, отчасти с истинным благоговением, отчасти с условным, сообразно хорошему тону.
Среди этих дам, носивших самые старинные и знатнейшие имена Франции, замечались личности полусвета, которые преклоняли колени с неменьшей набожностью, чем первые. Но в чьих сердцах было больше благоговения, это, конечно, мог знать только Тот, Чей святой символ возносится священником у алтаря, Тот, Кто зрит через своды собора и через кровли хижин, Кто милосердно допустил Магдалину умастить мирром его ноги, и Чьи божественные уста произнесли: «Кто безгрешен из вас, тот пусть первый бросит в неё камень».
Близ главных дверей, довольно далеко от алтаря, на котором совершалась месса, стоял граф Риверо у одной из колонн, поддерживающих высокий свод древнего собора. С глубоким благоговением внимал он божественной службе. Вместе с тем лицо его выражало счастье и благодарность, которые, подобно солнечному лучу, озаряли его красивое лицо; казалось, он хотел излить перед Богом любви и милосердия всю свою душу и вознести горячую благодарность за то, что жизнь его опять стала тепла и светла.
Дверь отворилась, послышался шелест женского платья. Граф невольно взглянул по направлению к двери и увидел маркизу Палланцони в светлом наряде. Её прекрасное лицо было по-прежнему свежо, большие чёрные глаза опущены вниз, черты лица и вся осанка выражали благочестивое смирение. Она казалась самой знатной дамой, которая, преклоняя колени перед алтарём, слагает всю земную гордость у ног Господа.
Задумчиво и с некоторым удивлением смотрел граф на эту женщину. Никто лучше него не знал всей мрачной глубины её души, и, однако, граф должен был сознаться, что выражение набожности и смирения, лежавшее на всей её фигуре, казалось до того истинным и натуральным, что едва можно было подозревать здесь лицемерие.
Медленно, почти робко подошла маркиза к колонне, у которой стоял граф и где находилась чаша со святой водой. Медленно подняла молодая женщина свои глаза на графа с немым вопросом и ожиданием. Вежливость требовала, чтобы граф подал ей кропило. Он нерешительно сделал шаг; казалось, внутренний голос запрещал ему подать священный символ божества этой женщине. Однако ж, пересилив себя, он подошёл к чаше, погрузил кропило в святую воду и, пока молодая женщина смочила пальцы и осенила себя крестным знамением, сказал ей тихо:
— Пусть эта чистая и святая вода омоет вашу душу от всех грехов.
При этих словах, понятных ей одной, в глазах маркизы блеснула молния. В её взгляде выразились насмешка и вызов, почти дикая ненависть, так что граф вздрогнул. Но через секунду этот взгляд скрылся под опущенными веками; маркиза поблагодарила жестом и направилась к ближайшей скамейке, у которой лакей положил для неё подушку из тёмно-синего бархата.
Божественная служба шла своим чередом, вскоре раздалось «ira, missa est»[91] как разрешение всему собравшемуся здесь изящному свету предаться опять блестящей, игривой и весёлой жизни.
Маркиза, с прежним выражением глубокой набожности, направилась к выходу.
Граф Риверо подошёл к ней и сказал тоном светского человека:
— Могу я просить у вас места в вашей карете? Я пришёл сюда пешком и желал бы сократить далёкий путь к бульварам.
Маркиза немым жестом выразила своё согласие; граф подал ей руку и довёл до экипажа, дверцы которого уже открыл лакей.
Нетерпеливые кони понесли экипаж к новым изящным частям города.
— Я вас ещё не спросил, — сказал граф, — каким образом вы исполнили предложенную вам задачу; вы оказали мне и моему делу величайшую услугу. Надеюсь, что при этом нет никакой опасности скомпрометировать себя?
— Будьте спокойны, — отвечала молодая женщина с гордой улыбкой, — в тайных делах я привыкла действовать, как действуют индейцы во время своих походов — никто не обнаружит моих следов. Я…