Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 105)

— Ты хочешь нарушить свою клятву? — спросила она прежним тоном.

В сердце молодого человека совершалась жестокая внутренняя борьба.

— Пусть будет, как ты хочешь, — сказал он наконец, — но с одним условием…

Она посмотрела на него с кротким упрёком.

— С условием, — продолжал он, — чтобы прежде исполнения этого мрачного решения, я…

— Мрачного? — спросила она. — Разве светла дорога, открытая для меня в лишение?

— Чтобы ты позволила мне, — продолжал он, не обращая внимания на её слова, — сказать тебе всё, что внушит мне сердце, любовь, надежды, чтобы отвратить тебя от этих мыслей.

— К чему, — сказала она кротко, — мучить и себя, и меня? Но говори, — прибавила она, — я уверена, что и в этой борьбе я останусь победительницей.

Он грустно смотрел вниз; её глаза, полные любви, покоились на нём.

Потом черты её лица приняли выражение спокойной весёлости, она слегка покачала головой, как бы желая разогнать все грустные мысли, и, подойдя к нему и обвив обеими руками его руку, сказала с детской простодушной улыбкой:

— Устроив будущее, мы подумаем теперь о настоящем, которое так прекрасно и которым я хочу вполне насладиться!

Он склонил её голову и поцеловал в лоб.

— Я хотел предложить тебе ехать на выставку — ты всё не решалась до сих пор, и, однако, там много прекрасного и чудесного. Я надеялся развеселить тебя, а ты опечалила меня!

— Но ты успокоил меня своим обещанием, — сказала она с прелестной улыбкой, — и я буду веселиться от чистого сердца и наслаждаться чудесами выставки. Мы там пообедаем?

— Таков был мой план, — сказал он, — там есть превосходный русский ресторан с отличными и оригинальными кушаньями, которые несколько напоминают мою родину. Я велел приехать своей карете, да вот и она, — сказал молодой человек выглянув в окно.

— Я сейчас буду готова, — отвечала она весело, — на мой туалет не потребуется много времени.

С детски-любящим выражением она подошла к нему и подставила свои свежие розовые губы, которые он нежно поцеловал.

Потом она побежала в свою спальню, позвонив сперва в маленький колокольчик.

Фон Грабенов задумчиво посмотрел ей вслед и, когда исчезла за портьерой её стройная гибкая фигура, медленно опустился в кресло.

— Этому не бывать, — сказал он в полголоса, — эта молодая, свежая жизнь, полная любви и поэзии, не должна увянуть в стенах монастыря! Конечно, там ей было лучше, чем в жалком и порочном мире, одной, без защиты, в руках такой матери! И могу ли я взять её с собой, — сказал он глухим голосом, после долгого размышления, — могу ли дать ей место возле себя, место, которого так достойно её сердце, её чистая душа? Могу ли я привести её в своё отечество, к моей матери, для которой старинная, строгая нравственность выше всего на свете, к отцу, гордящемуся честью безупречного имени?

Он встал. Высокое, непреклонное мужество горело в его глазах.

— И, однако, должно быть так, — сказал он, — я не могу и не хочу лишиться её, из-за неё я вступлю в борьбу с предрассудками — она стоит того!

Вошла Джулия. Серое короткое платье охватывало её красивую фигуру, с косынкой, как у Марии-Антуанетты — то была новая мода, придуманная императрицей Евгенией, — прикрывшей её плечи; с маленькой простой шляпки спускалась белая вуаль, вышитые арабески которой, несмотря на лёгкость ткани, совершенно скрывали её лицо.

— Я готова, — сказала она весело, — теперь пустимся в весёлый, смеющийся свет, столь прекрасный и яркий!

Она взяла его под руку; с юношеской лёгкостью оба сошли с лестницы, сели в купе фон Грабенова и поехали по оживлённым улицам через площадь Согласия и набережную д'Орсе к Марсову полю, занятому выставкой.

Чудно прекрасный вид представляло это поле, на котором соединились искусство, богатство и пёстрые картины национальной жизни всех народов земного шара.

Посредине возвышалась громадная ротонда с блестящими на солнце стёклами, заключавшая в себе собственно выставку и осенённая реющими знамёнами всех наций. Вокруг этого центрального здания были разбросаны лужайки, орошаемые ручейками, густые боскеты и тенистые группы высоких деревьев, которые неизвестно как могли произрастать на скудной почве Марсова поля. Между ними высились купола маяков, стройные минареты рисовались на фоне неба, виднелись лёгкие швейцарские домики, тяжёлые здания египетских дворцов, и над всей пёстрой, изменчивой картиной парил большой привязной аэростат, который через каждые полчаса поднимался высоко в воздух на крепком проволочном канате и спускался потом посредством паровой машины. За выставкой виднелся огромный вызолоченный купол Дома инвалидов.

Карета остановилась у главного входа, драпированного императорскими цветами, напротив Иенского моста.

Молодые люди вышли; карета заняла место в длинном ряду экипажей, стоявшем у входа.

— Как хорошо! — сказала Джулия, окинув взглядом обширную пёструю картину выставки и открывшейся панорамы Парижа и обращая потом глаза к громадным каменным ступеням Трокадеро по ту сторону Иенского моста.

— Да, хорошо, — сказал фон Грабенов, радуясь детскому удивлению молодой девушки, — нельзя ничего представить себе лучше и величественнее этого вида, и я едва могу поверить, чтобы в другом городе можно было устроить нечто подобное, столь богатое жизнью и прелестью, и однако ж, — продолжал он грустно, — всякий раз у меня болезненно сжимается сердце, когда вижу Иенский мост, напоминающий мне падение моего отечества. Наш великий полководец Блюхер, — сказал он полушутя-полусерьёзно, — хотел взорвать мост и приглашал Талейрана сесть сперва на этом мосту, может быть, было бы лучше, если бы так и случилось — тогда перед глазами французов не было бы памятника нашего несчастия, который постоянно питает их надежду быть нашими господами!

— Фи! — сказала Джулия шутливо. — Вы, немцы, все немного варвары — оставь политику и минувшее, станем наслаждаться настоящим, пока оно длится, — прошептала она почти неслышно, с глубоким, быстро подавленным вздохом.

И, прижавшись к нему, она подошла вместе с ним к турникету, чтобы взять входные билеты.

Едва они прошли в боковой вход, как к главному порталу подкатил лёгкий, изящный экипаж. В открытой коляске, запряжённой двумя чудесными конями, сидела дама в очень простом, но изящном наряде. Черты её красивого, весёлого лица не имели уже юношеской свежести, но ещё не подверглись разрушительному влиянию лет; полные ума и добродушия, её глаза весело посматривали из-под маленькой шляпки с белым пером.

Один из стоявших у входа полицейских подбежал к лошадям, головы которых уже прошли под зелено-золотой балдахин; сидевший на козлах кучер остановил лошадей с тем мгновенным и безусловным послушанием, которое оказывают в Париже в спокойные времена органам общественной безопасности.

Карета стояла под порталом, и дама с недовольным и удивлённым видом смотрела на полицейского, который, подойдя к дверцам, вежливо сказал:

— Проезд воспрещён.

— Почему? — спросила дама.

— Только император и иностранные принцы имеют право въезжать в экипажах во внутреннее пространство.

Лукавое выражение мелькнуло в глазах дамы; твёрдым взглядом смерила она полицейского с головы до ног и сказала высокомерно-уверенным тоном: — Хорошо, я великая герцогиня Герольштейн.

Удивлённый, почти испуганный, полицейский отскочил от дверец и, вытянувшись, снял шляпу.

— Allez![80] — крикнула дама, откидываясь на подушки, и карета быстро покатила по большой аллее к ротонде.

— Презабавно! — сказал фон Грабенов.

— Кто это? — спросила удивлённая Джулия.

— Мадемуазель Гортензия Шнейдер, великая герцогиня Герольштейн и королева театра-варьете, — сказал фон Грабенов с улыбкой, — её владычество так признано всеми, что иностранцы уже из Кёльна приказывают взять ложу, чтобы иметь возможность видеть её.

Джулия рассмеялась. Потом она долго и задумчиво смотрела на ехавшую вдали карету прихотливой певицы.

— Это блестящий конец той дороге, идти по которой меня принуждают, — сказала она тихо, — если только достигнешь этого конца. Но сколько ступеней ведут к такой сомнительной высоте, что мне их не одолеть.

И, желая отделаться от грустных мыслей, она увлекла своего друга вовнутрь выставки.

Они обошли вокруг здания, видели столь верные копии своеобразной национальной жизни всех народов, наполнявшие это обширное здание и напоминавшее каждому иностранцу его родину. Наконец, молодые люди вошли в русский ресторан, где сели в уголку изящного салона за русский обед с различного рода ухой, с паюсной икрой и всеми особенными, но превосходными русскими кушаньями, которые подавались служителями в национальной одежде из чёрного бархата и красной шёлковой материи.

Грустное, мечтательное настроение Джулии постепенно исчезало под влиянием разнообразных картин; весело болтая, она сидела рядом со своим милым, который смотрел на неё восхищенными глазами, и, когда она выпила бокал лёгкого шампанского, которое так же необходимо за русским столом, как и за столом своего прекрасного отечества, тогда глаза её заискрились жаждой жизни, она полной грудью вдыхала упоительный воздух настоящего, забывая тяжёлое минувшее и медленно наступающие мрачные тучи грядущего.

Настал вечер, и парк со всеми его чудесами начал местами покрываться тьмой, местами освещаться ярким газовым пламенем.