Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 104)
Парижане гордились и были счастливы всем блеском, который сосредоточивался в Париже на зависть и удивление света; они гордились и были счастливы тем, что император принимал двух могущественнейших владык в Европе, и неисчислимы были политические предположения, соединявшиеся с этим пребыванием государей, но все сводились к тому, что теперь начинается эра мира, блеска и благополучия, которой лучшие и красивейшие цветки украсят Париж, великий, вечный Париж.
И между тем как прусский король въехал в Тюильри, где его встретила на большой лестнице императрица, окружённая блестящим двором, и потом занял павильон Марсан, отделанный с баснословной роскошью, между тем как Елисейский дворец был наполнен блеском русского двора, между тем как парижане взирали на лучезарные высоты, на которых земные боги держали в своих руках судьбы трёх могущественных царств, в скромном Мадридском кафе сидели мрачные апостолы кровавого, страшного учения, ведя разговор вполголоса и подводя тёмные, тайные мины под основы государства и общества, на развалинах которых они предполагали выстроить новое здание.
Расставшись с графом Риверо, фон Грабенов поспешил на улицу Лореттской Богоматери, к дому, в котором жил художник Романо.
Он взбежал на лестницу и, когда по его нетерпеливому звонку отворили дверь, бросился в салон своей милой.
Джулия лежала в шезлонге, окружённая цветами. Широкий утренний наряд тёмного цвета облекал её стройную фигуру; широкие рукава были откинуты назад; в опущенных на колени руках она держала простой венок из чёрного жемчуга с крестиком из чёрного дерева. Гладко причёсанную голову прикрывал чёрный кружевной платок; бледное лицо, выражавшее прискорбное смирение, касалось подушек; тёмные глубокие глаза смотрели устало и мечтательно в пространство.
При входе молодого человека показалась счастливая улыбка на её губах, луч бесконечной нежности загорелся в её глазах, хотя лицо не утратило своего выражения глубокой скорби.
Фон Грабенов нежно поцеловал её руку, которую та протянула ему, и сел на табурет.
— Опять грустные мысли, милая Джулия? — сказал он нежным тоном, заглядывая с чувством в её глаза, между тем как в голосе слышался упрёк.
— Я ожидала тебя, — отвечала молодая девушка с восхитительной улыбкой, — ты знаешь, я весела и счастлива только в твоём присутствии!
— Бесценный ангел! — вскричал он в восхищении, прогони же теперь все мрачные мысли, потому что я не расстанусь с тобой целый день, я так весел и счастлив — день нынешний будет самым прекрасным для нас!
— В самом деле, ты кажешься весёлым, — сказала она, — любуясь красивым, открытым лицом молодого человека, с тобой случилось что-нибудь хорошее?
— Я видел своего короля, — отвечал фон Грабенов с радостным взором, — я был у северной железной дороги, по которой приехал прусский король! Ты не можешь понять, что значит для сына моего отечества увидеть своего короля здесь, на чужой стороне!
Она задумчиво посмотрела на него, лёгкий вздох вылетел из её груди.
— Там, в моём отечестве, — продолжал он, — нет солнечного сияния твоей родины, и не красота неба и страны, не цветущие рощи привязывают наше сердце к отечеству; страна наша уныла, леса мрачны, небо холодно и непривлекательно, но нас проникает, наполняет с самого детства мысль о народе, соединившемся для общего высокого дела, о народе, который стремится к цели плотными, сжатыми фалангами, который послушно исполняет повеление своих властителей, ибо это повеление, ныне как вчера, гласит: вперёд, к свету! И мне думается, — продолжал он более тихим голосом, — луч света благодетельнее западает в сердце, когда достигает его в упорной и ожесточённой борьбе, нежели в то время, когда он сам доходит к нам в спокойной бездеятельности. Этот общий труд, эта борьба нашего народа, воплощается для нас в нашем короле, и потому-то мы видим в нём не только государя, нашего властителя, но и жреца, который поддерживает и охраняет, на народном алтаре, чистый, светло горящий огонь народного духа.
Он говорил из глубины души. Джулия смотрела на него задумчиво — понимала ль она порыв патриотическо-монархического чувства этого сына дальних древнепрусских берегов? Её взоры светились искренним участием, и если она не понимала его, то чувствовала, что его наполняет высокое, благородное и глубокое чувство, и гордилась этим чувством в сердце своего милого, который был совсем иным человеком, нежели другие известные ей молодые люди беззаботного света, Грабенов скрывал под гладкой, изящной наружностью столь чудную глубину поэзии.
Она опустила глаза и, глубоко вздохнув, прошептала:
— Родина, отечество, о боже мой!
На ресницах повисла светлая слеза.
Медленно наклонился к ней молодой человек и снял эту слезу поцелуем.
Молодая девушка быстро приподнялась, обвила руками его шею и приникла головой к его плечу.
Потом нежно оттолкнула милого, села напротив него и, устремив свои большие грустные глаза, сказала:
— У меня есть просьба к тебе!
— Наконец-то! — вскричал он. — Долго и напрасно я ждал услышать от тебя какое-нибудь желание, которое было бы трудно исполнить, чтобы я мог оказать хотя малую услугу моей бесценной Джулии!
— Моя просьба серьёзна, важна для меня, — сказала она почти торжественным тоном, — и прежде чем я выскажу её, ты должен поклясться исполнить её!
— Поклясться? — вскричал он в удивлении. — Ты сомневаешься? Если в моих силах…
— Ты можешь исполнить её.
— В таком случае клянусь твоими глазами, твоим сердцем, что…
— Довольно! — сказала она грустно. — Мои глаза — бренная вещь, а моё сердце… — Она глубоко и печально вздохнула.
— Джулия! — вскричал он с упрёком.
— Ты говорил, — сказала она, точно увлекаясь внезапной мыслью, — о святыне твоего народа, о твоём короле — клянись мне своим королём!
— Но боже мой! — вскричал он. — Эта торжественность, что могу…
— Клянись! — сказала она, протягивая ему руку. — Умоляю тебя! — прибавила она с любящим взглядом.
Фон Грабенов встал, взял её руку и твёрдым голосом произнёс:
— Клянусь своим королём исполнить твою просьбу!
— Так, — сказала Джулия с некоторым волнением, — слушай теперь, но не прерывай и не возражай.
Молодой человек сел опять напротив неё; сильное ожидание читалось на его лице.
— Я не хочу и не могу оставаться у матери, — продолжала Джулия тихим, но решительным тоном, — мои прежние неясные предчувствия стали теперь ужасной действительностью — она хочет толкнуть меня на путь, по которому я дойду до вечной гибели и буду вынуждена идти шаг за шагом, если сразу не избавлюсь от её ежедневного влияния. Итак, моя первая просьба состоит в том, чтобы ты забрал меня отсюда: сегодня, завтра, как можно скорее!
— Дорогая Джулия, — сказал фон Грабенов, — через несколько дней будет готово для тебя жилище, убранное всем…
— Самое простое и скромное, — прервала она его, — но только подальше отсюда и чтобы никто не знал, где я! Бедный отец, — сказала она грустно, — впоследствии я расскажу ему всё, он будет грустить, но поймёт необходимость. Я хочу, — продолжала девушка, глядя любящим взором на молодого человека, — я хочу жить и дышать своей любовью, пока ты здесь — уже велика милость Неба, что Оно пролило этот светлый луч любви в мою мрачную и одинокую жизнь, который разогнал печальные воспоминания минувшего и станет гореть в моей душе, пока она не возвратится к вечному свету!
Он с глубоким волнением взял её руку; молодая девушка нежно оттолкнула его и сделала знак молчать.
— Никакой мрак, — продолжала она, — не затмит впоследствии этого света в моей душе, ни чей земной образ не будет жить в моём сердце после этой любви, которая, как бы ни говорил о ней свет, так же чиста, как распустившийся недавно цветок, как источник, вытекающий из недр земли на пустынном склоне утёсов — моя жизнь будет посвящена служению Небу, когда насладится всем высоким и благородным на земле!
— Джулия! — вскричал молодой человек в испуге.
— Поэтому, — продолжала она, не обращая внимания на его восклицание, — поэтому, когда наступит день твоего возвращения на родину, ты отвезёшь меня в монастырь — не в обитель мечтательного, бездеятельного созерцания, но в жилище милосердной, деятельной любви. Прошу тебя, чтобы, простившись в горячем упоении сердец, мы свиделись в последний раз у решётки в монастырской приёмной, тогда благословение Неба почиет на этом прощании, и если наша любовь была греховна, последнее прощание снимет грех с наших душ. Подкрепляемая воспоминаниями, я найду утешение и счастье в святом призвании, стану молиться за тебя, и моя молитва будет принята Богом — ты станешь радостно и спокойно вспоминать обо мне, ибо та, которую ты любил, останется на веки чиста и верна, и никакая земная забота, никакое земное волнение не будут тревожить того сердца, которое горячо билось для тебя. И, — прибавила бедняжка дрожащим голосом, — никогда не перестанет биться для тебя до самой последней минуты.
Фон Грабенов вскочил и начал расхаживать по комнате большими шагами.
— Джулия! — вскричал он печально. — Это невозможно, этого не должно быть — ты забываешь, какие надежды…
— Ты поклялся, — сказала она строго и спокойно, — поклялся своим королём. — Ты хочешь нарушить свою клятву?
— Выслушай меня, Джулия, — сказал он, — выслушай…