Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 103)
— Мы хорошо знаем это, — сказал он с ударением, — имея связи в прессе и полиции и обладая головой на плечах. И потому я знаю, что этот мечтательный император, описывающий жизнь Цезаря с целью провести сравнительную параллель между великим тираном Рима и своей жалкой личностью, что он старается устроить соглашение, прочный союз с двумя северными державами, государи которых находятся теперь в Париже, он всё ещё надеется получить от прусского министра вознаграждение, которое спасает тень французского обаяния и позволяет ему рассчитывать на усвоение и одобрение его планов французским национальным чувством. Но этого не должно быть и не будет! — вскричал он уверенным тоном.
— Как же помешать этому? — спросил Клюзере.
Рауль Риго не отвечал ему с минуту.
— Слышали вы около нас восклицание: «Да здравствует император Германии»? — спросил он потом.
— Да, и рассердился за это, как могло раздаться во французском народе восклицание, по-видимому, поддерживающее прусское честолюбие?
— Это восклицание, — сказал Рауль Риго, — весьма важно для нашего дела, его повторят в журналах, и оно станет началом пропаганды для возбуждения национального чувства и национального тщеславия, этих помочей, — прибавил он, презрительно улыбаясь, — на которых ещё можно водить ребяческую толпу и которые мы впоследствии уничтожим, когда на место устаревших смешных национальностей поставим новое человеческое общество.
Клюзере слушал с возраставшим вниманием.
— Эта пропаганда, — продолжал Рауль Риго, — принудит императора заявить снова свои требования о вознаграждении, которого Бисмарк никогда не даст ему, — прибавил он с улыбкой, — вследствие чего соглашение с прусским министром станет невозможно. Это первый шаг, ибо, — сказал он убедительным тоном, — этот феодальный Кавур из Германии есть наш истинный и серьёзный противник: в его руках громадная сила и воля употреблять эту силу; он имеет способность постигать идеи, посредством которых управляют народом и отнимают его из наших рук; с ним Наполеон не должен быть в союзе. Наполеон должен оставаться изолированным во Франции и попасть в наши руки! — прибавил он с улыбкой, полной ненависти и холодного презрения.
— Дальше? — спросил Клюзере.
— Дальше — эта игра вскоре доведёт до того, что национальное обаяние в руках императорского правительства обратится в дым, и тогда этот блестящий барак рухнет, как гнилое здание, или же в последнюю минуту, в припадке отчаяния, объявят войну, что, быть может, ещё лучше, потому что будут разбиты, а разбитая империя есть начало нашей эры.
Клюзере молчал в глубокой задумчивости.
— Остаётся русский император, которому показывают заманчивые надежды на отдалённом востоке. Но, кажется, он не слишком расположен к французскому союзу, ему сделали несколько неприятностей — эти премудрейшие адвокаты Флоке, Араго и прочие, мечтающие о нелепой средневековой польской национальности, оказали нам добрую услугу.
— Я слышал об этом, — сказал Клюзере, — в клюнийском музеуме и в…
— Если встретить русского гостя криком:
Он замолчал с ледяной улыбкой и шёл несколько минут в задумчивом молчании.
— Всё, сказанное вами, поразило меня, — сказал Клюзере, — я подумаю обо всём этом, — однако как думаете вы достигнуть организации, которая станет действовать в последнюю минуту и будет управлять электрическими батареями? — прибавил он с невольной улыбкой.
— Основания организации готовы, — отвечал Рауль Риго, — международная ассоциация существует и с каждым днём распространяется.
— Международная ассоциация! — вскричал Клюзере с презрительным смехом. — Эта ассоциация, которая покорно ест из рук императорского правительства, не хочет и слышать о политике, желает защищать и чтить семейство и собственность, которая никак не может подняться до принципа считать землю и почву общей собственностью, и вы хотите уничтожить старое общество при помощи этой организации? Я видел её действия в Лондоне, где она более развита, чем здесь, здесь, где Толен, Фрибург…
— Эта международная ассоциация, — сказал Риго спокойно, — послужит нам огромной рамой, в которой мы спокойно разовьём свою организацию, под защитой глупой полиции, которая желала б обратить дело в пугало для буржуазии, в видах достижения своей цели. Пусть ассоциация проповедует свои утопические сладенькие правила, тем лучше, у нас будет меньше препятствий; в ассоциации есть наши приверженцы, их лозунг: ждать и молчать. Среди видимой организации разовьётся невидимая, нити стянутся, сеть будет готова, и, когда настанет минута, организованная сила окажется в наших руках. Толен, Фрибург, добрые мечтатели, — сказал он с состраданьем, — пусть они грезят и проповедуют, они знамя, за которым идёт шаткая, непросвещённая масса и которое прикрывает нас своим невинным цветом. У нас есть Варлен, может быть, Бурдон, а при дальнейшем развитии дела исчезнут первые, и массы, уже организованные и привыкшие повиноваться, пойдут за нами, как шли за ними.
— Я начинаю удивляться вам, — сказал Клюзере, — признаюсь, то, что я сперва принял за неясную идею молодой головы, представляется мне теперь хорошо обдуманным, стройным планом.
Рауль Риго улыбнулся, явно польщённый.
Мимо них прошёл высокий, худощавый мужчина, с резким, бледным лицом, выражавшим страстную природу, с неприятными, почти лихорадочными, глазами; он поклонился Риго, который отвечал ему тем же.
— Кто это? — спросил Клюзере, поражённый своеобразным выражением лица знакомого Риго.
— Один из будущих наших сотрудников, который послужит нам в качестве
— Виконт Рошфор? — повторил Клюзере, как бы припоминая это имя.
— Служивший прежде в сенской префектуре, — сказал Рауль Риго, — он более или менее разорён и не нашёл в своей карьере удовлетворения честолюбию, которое снедает его, как лихорадка; он ищет путей удовлетворить эту болезненную жажду величия и славы. Мы привлекаем его, правда, он ещё колеблется, но непременно будет наш. Конечно, он никогда не станет нашим по убеждению, но тем лучше будет работать, это карикатура Катилины, воображающая себя новым Мирабо. Но когда он попадёт на путь, честолюбивое безумие сделает его неутомимым и беспощадным, он поднимет жесточайший шум, не компрометируя настоящих нитей. Такие люди всегда очень полезны — в отношении них не имеешь никаких обязанностей…
Они достигли Монмартрского бульвара.
— Зайдём на минуту в Мадридское кафе, — сказал Рауль Риго, — я вижу там Делеклюза, с которым, без сомнения, вам будет интересно побеседовать.
Они вошли. За одним из столов сидел старый, одетый в чёрное человек со строгим, холодным лицом; вся фигура его напоминала профессора.
— Господин Делеклюз — генерал Клюзере, — сказал Рауль Риго, представляя их друг другу.
Пока фенийский генерал усаживался рядом с неподвижным и холодным коммунистическим соратником, Рауль Риго обернулся к ближайшему столу, за которым сидели вышеупомянутые две дамы сомнительной наружности, следившие за ними на некотором расстоянии.
Когда Клюзере и его молодой товарищ входили в кафе, мимо них прошли два изящных господина, которые направлялись от последних бульваров к лучшим частям города.
Это были граф Риверо и молодой фон Грабенов.
— Итак, вы сидели на подмостках и видели прибытие короля? — спросил фон Грабенов. — К сожалению, я не мог достать себе места. Какова была встреча?
— Очень радушная, — отвечал граф, — император был особенно весел и любезен, король серьёзен и грустен. Признаться, я был поражён величественным видом вашего монарха — какая истинно царская личность, какое кроткое и прекрасное лицо!
— Я видел государя, когда он проезжал Маджентским бульваром, — сказал фон Грабенов, — не могу выразить вам, как я счастлив, увидев на чужой стороне своего короля в прусском мундире. Вы знаете, у нас, в моём отечестве, монархия — священная традиция…
— Это благословение легитимной древней монархии, — произнёс медленно граф, — и значение её стало мне особенно ясно в ту минуту, когда я увидел обоих государей рядом: императора в светлом облаке своего величия, которое несётся над мрачно зияющей пропастью, и короля, в спокойном величии, на твёрдом основании престола, созданном его предками из народной истории…
—
Граф стал задумчиво-серьёзен.
— Едете вы со мной в клуб? — спросил он потом.
— Мне нужно сделать визит, — отвечал фон Грабенов с лёгким смущением, — может быть, я приеду туда после.
— До свиданья в таком случае, — произнёс граф, пожав руку молодому человеку, и, между тем как последний направился к улице Лореттской Богоматери, граф медленно пошёл к Итальянскому бульвару, среди пёстрой, смеющейся и болтающей толпы, отчасти возвращавшейся от станции северной железной дороги и тех мест, где проехал императорский кортеж, отчасти шедшей к чудесно изменившемуся Марсову полю, на котором были собраны цветки искусства и промышленности со всего света и на котором перед глазами парижан дефилировали народы всех стран.