Грег Иган – Амальгама (страница 31)
– Некоторым людям нужна тайна, разгадке которой можно посвятить свою жизнь, – задумчиво произнесла Сида. – Но не всем. Есть люди, которые могут превратить приятную рутину в своеобразное искусство: пища, упражнения, разговоры, дружба. Горстка лейтмотивов, повторяющихся в течение десятилетий. Если время от времени разбавлять этот шаблон путешествиями, можно сносно прожить не одну тысячу лет.
– У вас такие же планы? – спросила Парантам.
– Нет. – Сида склонила голову в сторону своих товарищей. – Возможно, мы и предпочли не обращать внимания на балдж, который играет с нами в гляделки, но мы все еще продолжаем охотиться за разгадками собственных тайн.
– Ясно. – Парантам не оставила сомнений в том, что хочет узнать больше.
– Даже сейчас можно найти немало любопытных истин, – заметил Фит.
Несмотря на то, что слова четверонога были слегка двусмысленны, Ракеш сразу же понял, что он имел в виду: «любопытными истинами» назывались теоремы, выражавшие едва уловимые озарения, сводившие воедино широкие классы математических структур. Занимая промежуточное положение между изоморфизмами в строгом смысле слова – при которых в точности одна и та же структура появлялась в разных местах и под разными обличьями – и самыми расплывчатыми поэтическими аналогиями, любопытные истины объединяли целые совокупности, казалось бы, принципиально несхожих систем, доказывая, что все они представляют собой отражения друг друга – пусть и видимые лишь в правильно искривленном зеркале. К примеру, знание о том, что умножение двух положительных чисел по сути представляет собой ту же операцию, что и сложение их логарифмов, вскрывало точное соответствие между двумя алгебраическими системами – полезное, но не слишком глубокое. Понимание того, как подобную параллель – но уже в более изощренном виде – можно было провести между гигантской совокупностью более сложных систем – от вращений в пространстве до симметрий субатомных частиц – позволяло объединить целые области математики и физики, не сводя их к простым копиям одного и того же примера.
Паба предложила им ознакомиться с описанием задачи, над которой трудились трое друзей. Ракеш впитал лишь реферат первого уровня, но даже этого хватило, чтобы у него закружилась голова. Стоя на твердом фундаменте теории чисел и топологии, блистательный чертог обобщений и все более широких теорем возносился к небу, вихрем врываясь в стратосферу. В вышине, далеко за пределами привычного для Ракеша уровня понимания, не менее пяти новых интригующих структур, обнаруженных этой троицей, начинали проявлять отголоски друг друга, будто все они втайне были вариациями одного и того мотива. Вычленить неуловимую связующая нить пока что не удалось, но у Ракеша (пусть он и не касался задачи в деталях) сложилось впечатление, что усердный труд рано или поздно будет вознагражден ослепительно прекрасным и по-настоящему впечатляющим озарением, способным объяснить едва уловимую пятистороннюю симметрию, намеченную массианнами.
– А ведь говорят, что телесность – прямая противоположность абстракции, – сказала Парантам. Похоже, что увиденное произвело на нее впечатление, и, как показалось Ракешу, Парантам отнеслась к незавершенной работе с большим вниманием, чем он сам.
– Я в это никогда не верил, – твердо заметил Фит. – Чтобы понять математическое пространство, вовсе не обязательно в буквальном смысле поселяться в его виртуальном ландшафте. Даже будучи прикованными к трем измерениям и подчиняясь самым обыкновенным физическим законам, мы можем рассуждать о любой системе, которую кто-то потрудился описать достаточно четким языком. Ведь в этом сама суть
– Как долго вы занимаетесь такими поисками? – спросил Ракеш.
– Тринадцать веков, – ответила Паба. Ракеш взглянул на ее резюме; это была большая часть ее жизни. – Не все время, – добавила она. – Мы тратим на это один-два дня из десяти или двадцати, смотря по настроению.
– Я знала людей, которые посвящали подобным изысканиям всю жизнь – но после пары веков бесплотных поисков они обычно разочаровываются. Мы смогли этого добиться лишь потому, что отказались от принципа «все или ничего». Единственным способом позволить себе что-то подобное было допустить возможность неудачи.
– Похоже, это неплохая стратегия, – сказал Ракеш. Хотя его самого столь бесплотные достижения никогда не прельщали, он все же задавался вопросом, могло ли подобное решение принести пользу путешественникам. Данная им в молодости клятва покинуть родную планету спустя ровно тысячу лет – будто в ожидании, что ровно в этот момент судьба сообщит ему идеальный пункт назначения – казалась все более безрассудной. Он мог бы счастливо прожить на Шаб-е-Нуре еще два или три века, если бы сумел открыть в себе ту самую интуитивную прозорливость, которая в конечном счете спасла его от забвения в узле, не испытывая унизительного ощущения, что каждый день, не увенчавшийся успехом, был прожит впустую.
Впятером они проговорили до самого полудня, после чего четвероноги проводили их на обед в домик для гостей. Тело Ракеша отличалось достаточной гибкостью, чтобы извлечь пользу практически из любой пищи – или, во всяком случае, переварить ее без вреда для организма – но не менее гибким был и сад четвероногов. Получив информацию о его предпочтениях, растения сумели за полчаса вырастить плоды и листья, которые показались бы вкусными и питательными даже его диким предкам. Фит настаивал на том, чтобы приготовить из них острое рагу, пользуясь для переработки пищи не ртом, а специальными инструментами – надо полагать, после того, как, получив краткий инструктаж в библиотеке Массы, узнал о том, что некоторым людям не нравится, если их еда предварительно побывала во рту у кого-то еще.
Это, подумал Ракеш, и была Амальгама во всем своем великолепии. Даже эти граждане, не связанные с ним узами молекулярного родства, с радушием приняли его на своей планете, в своем городе и разделили с ним пищу. Они поделились с ним своими идеями и открытиями и внимательно выслушали его собственные истории и мнения.
Со следующими хозяевами все будут совершенно иначе. В течение полутора миллионов лет Отчуждение ясно давало понять, что не нуждается в чьей-либо компании, чьих-либо историях и чьем-либо мнении, кроме своего собственного.
И все же сейчас у них как будто бы появились потребности – в контакте, в потоке информации. Все началось с Лал, но Ракеш не имел ни малейшего представления, чем все закончится и к чему, в конечном итоге приведет этот акт коммуникации. К бесстрастному обмену научными данными? Взаимовыгодному обмену? Невиданной щедрости? Недопониманию? Обману? Порабощению?
Ракеш и Парантам оставались со своими друзьями, пока небо не заполнили звезды балджа, а затем приготовились отправиться туда лично.
ГЛАВА 6
– Три, – произнес Зак, – это замечательное число. Именно его мы и видим на карте, а значит, кто-то, кому было дело до подобных вещей, верил, что тройка верно отражает суть вещей. И тройка – более, чем логичный результат, если в основе распределения весов лежит простая закономерность.
Он замолчал, погрузившись в раздумья. Он держался за проволоку и, оттолкнувшись от нее, стал медленно удаляться от Рои, снова направляясь вглубь нулевой пещеры, но не успев удалиться на значительное расстояние, опять ухватился за проволоку и остановился.
– Но? – подтолкнула его Рои.
– Но три, как мы выяснили, не соответствует действительности. Величина, которую мы обнаружили, равна
– Я не могу со всей уверенностью сказать, что мои измерения были верными, – призналась Рои. – Я была предельно аккуратна, но…
– Дело не только в тебе, – прервал ее Зак. – Многие измерения я произвел сам. К тому же мне помогли еще несколько человек. Но кто бы ни занимался измерением, результат по всему Осколку был один: при движении в сторону гарма или сарда вес увеличивался в два с четвертью раза сильнее, чем при движении в направлении шомаля или джонуба. Не в три раза. Нигде и никогда этот показатель не равнялся трем.
– Возможно, навигационные знаки расположены неправильно, – предположила Рои. – Может быть, вес как таковой влияет на то, как разметчики отмеряют расстояния.
– Нет. Я это уже проверял. И не нашел ни одной систематической ошибки – только незначительные случайные погрешности. Мы все ошибаемся – я, ты, разметчики. Этого, возможно, и хватило бы, чтобы перепутать два с четвертью и два. Но уж никак не два с четвертью и три.
– Если отвлечься от карты, – сказала Рои, – то почему эта величина не может равняться двум? Если бы вы не нашли эту карту, вас бы удовлетворил ответ «два»?
В ответ Зак защебетал с ироничным восхищением. – Это хороший вопрос. Возможно, все это время я обманывал самого себя. Возможно, я позволил незнакомому картографу исказить мои представления о простоте.
– Объясните мне, – умоляющим голосом произнесла Рои, – почему вы считаете, что эта величина должна быть равна трем. Почему один вариант должен быть предпочтительнее другого? Разве все в нашем мире не сводится к простой случайности? Именно за этим она сюда и пришла – получить ответ на немыслимый вопрос, который заставил ее отдалиться от своей бригады, от всего, что она знала и чему доверяла.