Грег Грим – Укутанная в ночь (страница 2)

Их любовь была обречена не из-за мистики, а из-за того самого общества, которое вызывало ненависть Дианы уже тогда. Николай был небогат, он был идеалистом, а она… она уже тогда была частью высшего круга, закрытого клуба теней, которые диктовали условия империи. Его вызвали на дуэль. Не за её честь — за её тайну, которую он случайно коснулся краем своей чистой души.

Снова перед глазами Дианы предстала та ночь на Черной речке. Снег падал медленно, огромными хлопьями, застилая мир белым безмолвием. Николай лежал на её руках, и его кровь — настоящая, горячая, пахнущая солью и весной — алыми цветами расцветала на девственно-чистом сугробе. Она могла спасти его. Одна капля её сути — и он бы остался с ней в вечности.

Но она посмотрела в его угасающие глаза и увидела в них такой страх перед этой вечной тенью, что её клыки, уже удлинившиеся для укуса, чтобы подарить Николаю вечную жизнь и вечное проклятье, втянулись обратно. Она позволила ему умереть человеком. Она позволила его сердцу замолчать, чтобы не превращать его в такое же эхо, каким со временем стал Виктор.

Николай умер, так и не узнав, что его любимая и есть монстр. А Диана осталась стоять на невском льду, впитывая в себя холод, который с тех пор никогда её не покидал.

— Я уезжаю в Петербург, — внезапно произнесла она, и её глаза наполнились странным, лихорадочным светом. — Москва слишком громко кричит о богатстве. А я хочу услышать шепот Невы. Почувствовать запах мокрого гранита и старой штукатурки. Там, среди призраков прошлого, возможно, я найду то, что еще не стало пластиковым.

Виктор сжал кулаки, и аромат его табака стал горьким, как полынь.

— В Петербурге сейчас весна — коварная, промозглая. Там не будет меня. Там ты будешь уязвима. Там нет защиты.

— В этом и смысл, мой милый рыцарь. Защита — это лишь другое слово для погребального савана. Я хочу почувствовать, как мне холодно. Я хочу, чтобы ветер пробирал до костей.

Диана закрыла глаза, уже слыша в голове вкрадчивый плеск черной воды. Она еще не знала, что там, в полумраке мастерской, пахнущей свежим деревом и искренностью, её ждет тот, чей первый взгляд станет для неё смертным приговором. И что эта весна в Петербурге станет последней — и самой прекрасной в её бесконечной жизни.

— Диана? — голос Виктора, донесшийся из настоящего, заставил её вздрогнуть.

Она убрала руку от письма. В глазах на мгновение застыла та самая петербургская влага, которую нельзя было списать на капли дождя.

— Я помню тот лед, Виктор, — тихо произнесла она, глядя на сверкающую Москву. — Николай был последним, кто видел во мне женщину. С тех пор в Петербурге для меня ничего не изменилось. Те же камни, те же тени. Но я должна вернуться. Я должна закрыть этот круг, прежде чем погаснет последняя свеча. Я должна уехать не в Петербург. Я должна убежать от себя нынешней.

Она знала: уезжая в северную столицу сейчас, она едет не за воспоминаниями. Она едет за искуплением. Или за финалом, который она не решилась устроить себе тогда, на Черной речке.

Виктор промолчал, но в его взгляде мелькнула тень той самой дуэли. Он ненавидел покойного поручика даже спустя полтора века — за то, что тот получил от Дианы то, чего Виктор не смог добиться за десятилетия преданности: её искреннюю, человеческую скорбь.

ГЛАВА 2. САД РАЗБИТЫХ ЗЕРКАЛ

Если пентхаус в «Сити» был сверкающим лицом империи Дианы, то усадьба, скрытая за вековыми соснами в пригороде, была её потайным шрамом. Здесь, за коваными воротами, где ангелы и горгульи застыли в вечном противостоянии, Москва переставала кричать. Она замирала, затаив дыхание, словно зверь перед прыжком.

Автомобиль шёл бесшумно, лишь изредка стонали под шинами ветви древних исполинов, которые те сбросили из-за порыва ветра. Виктор вел сам, сосредоточенно глядя на дорогу, разрезавшую густой, как кисель, туман. В чёрном салоне стоял аромат дорогой кожи с оттенком того самого запаха Востока, который всегда сопровождал их поездки «в тень». Кристальные звёзды на потолке, будто зная, куда они едут, таинственно мерцали.

Виктор остановил перед приземистым зданием из серого гранита. Здесь не висело вывесок, лишь мягкий свет садовых фонарей освещал безупречные дорожки. Это место среди своих называлось «частным хосписом», и здесь никто и никогда не видел ни одного зеркала. В этих стенах доживали последние дни вечности те, кого укус детей Ночи превращал не в слуг, а в безумцев. Прихоть судьбы или же жестокая шутка богов. Сквозь аккуратные отверстия на шее гостей хосписа вылетало то, что некогда служило им душой. Через них оно же изредка возвращалось. Лишь горячая густая кровь могла призвать этих бестелесных странников вновь войти в тела. Хоспис входил в холдинг, принадлежащий Виктору, тот никогда не делал ничего просто так и каждый гость в этом доме безумия был далеко не случаен.

Внутри Диану встретил мир, лишенный бликов. Здесь даже столовые приборы из матового титана не давали отражения. Те, кто обитал здесь, не выносили своего вида. В зеркале они видели не себя, а ту зияющую пустоту, провал в пространстве, который не смогла заполнить чужая кровь. Диана поймала себя на том, что сама избегает смотреть на полированные панели стен, боясь однажды не увидеть там себя.

Они шли по тихой анфиладе — длинному коридору, где за дверями из матового стекла томились те, чья искра угасла окончательно. Здесь бессмертие превратилось в бесконечное саморазрушение. За первой дверью одно существо, бывшее человеком, десятилетиями выцарапывало на стене одно и то же слово; за другой — кто-то просто стоял в углу, превратившись в живое изваяние. Мужрашки пробегали по коже, реагируя на невидимое присутствие, безмолвный крик, который давил на неё сильнее, чем любые обвинения Виктора. Эти тысячи невысказанных слов, подавленных стонов и бессмысленных молитв.

В интерьере усадьбы современные технологии соседствовали с древним прахом. Привезённые из Японии медицинские мониторы отслеживали пульс, который у некоторых пациентов пробивался раз в сорок минут. Белые халаты персонала выглядели как саваны. Наука была бессильна перед магией крови, и эти капельницы лишь поддерживали физическую оболочку, не в силах напитать высушенную душу.

— Марк сегодня не спал, — произнес Виктор, останавливаясь у двери с усиленным стеклом. — Он снова пытался содрать кожу с запястий. Говорит, она пахнет чужим временем.

Дверь с тихим шипением скользнула в сторону, впуская Диану в стерильный холод палаты. Здесь не существовалоуглов — все формы выполнены сглажено, обтекаемо, чтобы взгляд не мог зацепиться за опору. Марк сидел в центре комнаты на полу, поджав под себя длинные ноги. Простая льняная рубаха, которая на его идеально застывшем теле смотрелась как погребальный саван, служила единственной его одеждой.

Когда-то этот человек был «акулой» судебных залов. Диана помнила его голос — глубокий баритон, которым он жонглировал судьбами корпораций. Теперь же его пальцы — тонкие, с безупречным маникюром, который персонал обновлял по привычке — безостановочно скребли по ткани на бедрах.

— Скрести. Скрести. Скрести.

Звук трения сухой кожи о лен был единственным ритмом в этой камере пыток тишиной.

— Марк, — негромко позвала Диана.

Он не вздрогнул. Он медленно, с механической заторможенностью, поднял голову. Его лицо могло бы служить апофеозом мастерства античного скульптора, но глаза… В них не осталось того привычного «вампирского» голода. Только смертельная усталость существа, которое заперли в комнате без выхода, забыв выключить свет.

— Хозяйка… — Его губы едва шевелились. — Вы принесли еще… секунд? Мне некуда… некуда их складывать. Они копятся в углах. Гниют.

Диана опустилась перед ним на колени, игнорируя холод пола. Она достала из кармана тяжелую, золотую перьевую ручку, шедевр ювелиров Милана, с гравировкой «M.V. — Победителю». Когда-то Марк не выпускал эту ручку из рук, считая её своим магическим жезлом. Она вложила прохладный металл в его ладонь.

— Помнишь это, Марк? Твой иск к «Северстали». Ты тогда смеялся, что купишь на гонорар остров. Посмотри на неё. Это твоя вещь. Это ты.

На секунду произошло то, ради чего Диана приезжала сюда каждый месяц. Ухоженные и скрюченные пальцы Марка судорожно сжались вокруг ручки. Мышцы лица исказились и напряглись, восстанавливая прежний, властный контур. Взгляд сфокусировался на золотом пере, и в глубине зрачков зажегся крошечный, болезненный и обжигающий огонек памяти. Он вспомнил запах дорогого паркета в залах суда, вкус победного виски, азарт схватки. Он снова стал Марком Волковским — человеком, который ненавидел проигрывать.

Его губы дрогнули в подобии улыбки.

— Остров… — прошептал он, и в голосе прорезалась былая медь. — Я… я помню ту сделку. Диана, я…

И в этот момент огонек погас. Ручка в его руке внезапно показалась ему невыносимо тяжелой, как обломок скалы. Лицо Марка исказилось от ужаса. Он посмотрел на предмет так, словно это была ядовитая змея.

— Нет… — выдохнул он, и его пальцы разжались. — Это чужое. Это произошло миллион лет назад. Или завтра?

Ручка со звоном ударилась о кафель. Звук был таким окончательным, что Диане захотелось зажать уши. Её собственное бессмертие равнодушно сдавливало ей горло.