Грег Грим – Укутанная в ночь (страница 1)
Грег Грим
Укутанная в ночь
ГЛАВА 1. ХОЗЯЙКА СТЕКЛЯННОЙ ГОРЫ
— Посмотри на неё, Виктор, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Так сверкает, будто бриллиант на пальце покойницы. Красиво, но так невыносимо холодно.
Она поиграла кончиками пальцев с простым костяным колечком на простом кожаном шнурочке, укравшем её изящную шею. Среди всей роскоши оно бросалось в глаза своей простотой и неуместностью. Единственная защита от сжигающего солнца, извечного врага детей Ночи.
Москва за окном задыхалась в собственном роскошном беспамятстве. Отсюда, с заоблачной высоты пентхауса, город казался гигантским россыпным сокровищем, где каждый огонек — чей-то сгоревший вечер, чья-то проданная мечта. Ледяное стекло давало ощущение защищенности, и она прижималась к нему лбом, наслаждаясь этой мертвенной прохладой. Ей было холодно. Всегда.
— Ты снова ищешь в небе то, чего там давно нет, Диана. — вкрадчивый голос Виктора прозвучал за спиной мягко, на грани между тишиной и звуком, как шорох опавших листьев в заброшенном парке.
Она не обернулась, ощущая аромат его присутствия всей кожей: терпкий сандал, дорогая кожа и едва уловимый, металлический привкус его вечного, безответного обожания. Виктор был тенью, её самой красивой и самой печальной ошибкой. Он был безупречен — от шелкового галстука до печали, затаившейся в уголках губ. Последний из детей Ночи, которых она знала. Такой близкий и такой бесконечно далекий.
— Я ищу хотя бы отблеск настоящей зари, Виктор, — прошептала она, и её дыхание не оставило следа на стекле. — Но этот город светится лишь электричеством. В нём нет тепла.
— Вечность не дается даром. – Диана произнесла первое слово с особым ударением. — Она как слой пыли на антикварном зеркале – ты всё еще видишь себя, но черты лица с каждым столетием становятся всё более серыми.
Тяжелый черный шёлк платья вздыхал при каждом её движении. Диана ощущала его вес как лишний слой кожи – дорогой, безупречной и совершенно не согревающей.
— У входа Аркадий, — Виктор подошел ближе, но остановился в двух шагах, соблюдая ту невидимую границу, которую она провела между ними десятилетия назад.
Диана поморщилась. То, чего так жаждал проситель - раньше воспринималось интимным таинством, признанием в роковой близости. Теперь оно превратилось в изысканный десерт для тех, кто пресытился жизнью. Эти великие мира сего приходили к ней не за любовью и даже не за бессмертием — они боялись увядания. Им нужна была её кровь, подобная эликсиру, лекарственной эмульсии, как гарантия того, что их хватка останется стальной, а сердце будет по-прежнему биться.
— Впусти его. Пусть эта комедия закончится быстрее.
...Двери кабинета разошлись с едва слышным вздохом, впуская Аркадия. Он просочился внутрь, принося с собой шлейф дорогого табака, застарелого стресса и того липкого, животного страха, который не в силах скрыть ни один идеально скроенный пиджак от Stefano Ricci.
Диана не шевельнулась. Она продолжала смотреть на Москву, которая внизу казалась гигантским костром из тщетных и мимолётных человеческих амбиций.
— Подойди, — её голос был тихим, но в этой тишине звенела сталь веков.
Аркадий послушно приблизился и опустился на колено. Здесь, в этом стерильном пространстве из стекла и камня, он — вершитель судеб и президент крупнейшего в стране холдинга — превращался в просителя у алтаря. В его глазах застыл страх – вдруг ему будет отказано. И тогда никто и ничто на всём этом свете не сможет ему помочь. Один раз Диана уже спасла холдинг от правительственного аудита подключив свои знакомства на всех уровнях и несколько адвокатских бюро. А потом закрепила успех кровью. Так были связаны две такие разные жизни.
Диана медленно повернулась. На её столе, среди антикварных безделушек, стоял крошечный, почти игрушечный кубок из темного горного хрусталя. Диана помнила, как его, в богато украшенном ларце через посредника вручил ей тот, чьё имя теперь носит самая престижная премия мира, очарованный её красотой. Она взяла со стола тонкую серебряную Иглу, инкрустированную черным жемчугом.
Точным, быстрым, тысячекратно повторенным движением древнего серебра она коснулась руки. На бледной, почти прозрачной коже её запястья проступила капля. Диана позволила одной единственной капле упасть в кубок, наполовину наполненный ледяной водой. Вода мгновенно окрасилась в нежно-розовый, опаловый цвет, завихрившись изящной спиралью.
Вошедший, словно безумец, уставился на руки Дианы немигающим взглядом, желая припасть к ним в фанатичном исступлении. Поборов брезгливость и недостойную её жалость, спустя мгновение она протянула кубок, произнеся одно лишь слово:
— Пей!
Аркадий принял его дрожащими руками. Для него это была не просто милость. Это была его гарантия того, что завтра он снова будет самым быстрым, самым умным и самым беспощадным в этом бетонном лабиринте. Словно гиена в голодном беспамятстве он выпил содержимое кубка жадно, но совершенно бесшумно. Наблюдая, как пульсирует жила на его шее, Диана ощутила холодный комок тошноты, подступивший к горлу.
С первым же глотком его обрюзгшее лицо преобразилось. Усталость, копившаяся месяцами, стекла с него, как грязная вода. Казалось, Аркадий начинал пахнуть жизнью, молодым хлебом, первым неловким движением младенца. Морщины разгладились, взгляд приобрел хищную ясность, а кожа налилась здоровым, пугающе живым румянцем. Он снова был королем. Но королем, чья корона держалась лишь на милости женщины, стоящей перед ним.
— Благодарю, Вас, Хозяйка, — выдохнул он, едва касаясь лбом ковра. — Жизнь снова имеет вкус.
Пальцы хозяйки пентхауса на мгновение сжались от этого чужого плоского имени.
— Жизнь имеет вкус лишь за счет смерти. Уходи, Аркадий, — холодно отозвалась Диана. — Ты получил порцию иллюзий. Помни о цене.
Когда за гостем закрылись двери, Диана с отвращением швырнула кубок обратно на поднос, тот покатился, сверкая гранями, и застыл на самом краю стола. Виктор, до этого неподвижно стоявший в тени, подошел к столу. Он смотрел на крошечную ранку на её запястье с такой болезненной жаждой, что воздух в комнате, казалось, стал гуще. Виктор протянул кружевной платок, пахнущий лавандой и старой Россией. Его длинные ухоженные пальцы на мгновение задержались у её запястья, и в этом мимолетном прикосновении звучало столько подавленного крика, столько мольбы, что Диане на миг стало больно.
— Опять ты кормишь стервятников, Диана. Смотри, когда-нибудь они решат, что капли в кубке им мало..
— Я покупаю их лояльность, — Диана прижала к запястью белоснежный платок. — Без моей крови они — лишь прах, который Москва развеет за одну неделю. Но ты прав. Как и всегда. Мне тошно от их благодарности. В ней нет жизни, только жадность.
Виктор придвинулся еще ближе. Его рука замерла в воздухе, не смея коснуться её.
— Я единственный, кому не нужна твоя кровь. Я делаю всё возможное и невозможное. Чтобы мы могли… — он запнулся, и в этом мгновении его цинизм рухнул. — Чтобы мы могли начать жить сначала. По-настоящему.
Диана посмотрела на него, и в её глазах отразилась вся меланхолия угасающей Москвы.
— «По-настоящему» нельзя купить или выпить из кубка, мой верный друг. И в этом наша общая трагедия.
Она отошла к окну, где вечернее небо над городом уже окрасилось в глубокий, тревожный фиолетовый. Она знала: где-то там, в Петербурге, небо другое. Оно прозрачное, холодное и пахнет не нефтью, а мокрым шинельным сукном, церковным ладаном и ледяной невской водой.
— Зачем ты мучаешь себя этими ничтожествами? — его голос дрогнул и он тотчас же взял себя в руки, желая скрыть слабость которую он не имел права показывать.
Диана посмотрела на него с нежностью, но не той, что живёт в сердцах влюбленных, а с той на которой любимых провожают в вечное странствие, из которого нет возврата.
— У тебя красивые глаза, Виктор. Как у собаки. В тебе есть лоск, харизма, мужество, ум, но нет той самой искры, что заставляет кровь закипать. Ты — моё отражение. А я… я так устала смотреть в зеркала.
Диана подошла к секретеру из карельской березы и коснулась старого, пожелтевшего письма. От него пахло пылью веков и несбывшимися обещаниями. Едва уловимая дрожь в голосе Виктора заставила её вспомнить слова, произнесённые ласковым шёпотом много лет назад.
Диана коснулась пальцами пожелтевшего края письма, и современная Москва с её неоновым пульсом начала медленно растворяться, как некачественный снимок в кислоте. Звуки машин превратились в мерный цокот копыт по брусчатке, а запах раскаленного асфальта вытеснил острый, колючий аромат петербургской зимы 1880 года.
Тогда Петербург не пытался казаться живым — он был величественным склепом из мрамора и гранита, укрытым саваном из тяжелых, низких облаков.
Она видела его так четко, словно это происходило вчера. Молодой поручик с глазами цвета предштормовой Балтики. От него всегда пахло морозным ветром, дорогим табаком и той невыносимой, жаркой жаждой жизни, которая пугала и манила Диану одновременно. Он был первым и единственным, кто не преклонил перед ней колена как перед божеством, а просто согрел её ледяные ладони своими, дыша на них теплым, живым воздухом.
— Вы пахнете фиалками и снегом, Диана, — шептал он ей на балу в Юсуповском дворце, не подозревая, что аромат фиалок — это лишь запах тления, искусственно скрытый лучшими парижскими мастерами. Наивный и беспечный. Он даже саблю, доставшуюся ему в награду за одно из сражений, поправлял, точно восторженный мальчик. Диана любила смотреть, как на морозе у него краснеет кончик носа из-за чего он очень смущался, чем еще больше дразнил бессмертную.