Грег Грим – Укутанная в ночь (страница 3)

— Время… оно не течет, Хозяйка, — Марк снова начал скрести запястья, и на бледной коже проступили белесые борозды. — Оно просто наваливается сверху. Слой за слоем. Оно пахнет пылью из заброшенных библиотек. Я не хочу… не хочу еще тысячу лет чувствовать, как на мне растет эта пыль. Почему… почему вы не позволили мне просто сгореть в той больнице? Там была боль… но там была надежда на конец. А здесь… здесь только тишина.

Он поднял на неё глаза, и в них стояла такая нечеловеческая мольба о смерти, что Диана почувствовала, как внутри неё что-то окончательно ломается.

— Вы дали мне всё, — Марк вдруг схватил её за край плаща, и его руки дрожали. — Но забыли дать смерть. Пожалуйста… заберите этот дар обратно. Я хочу… я хочу просто перестать быть.

— Я не могу, Марк, — прошептала она, и её голос надломился. — Я не умею забирать это обратно.

Она встала, чувствуя себя палачом. Марк снова опустил голову и вернулся к своему занятию.

— Скрести. Скрести. Скрести.

Он уже забыл, что она здесь. Он снова остался один на один с бесконечностью, которая пахла старой бумагой и разложением смысла. Диана выходила из палаты, и ей казалось, что её собственные руки тоже начинают пахнуть пылью.

В кабинете Виктор уже ждал её, стоя у массивного стола. На зеленом сукне лежал тяжелый черный гроссбух, который он вел десятилетиями. Виктор демонстративно открыл его. Список имен тех, кого Диана когда-то «спасла», тянулся страница за страницей. Рядом с большинством стояли даты их поступления в Сад.

Виктор указал на чистую страницу в конце списка.

— Для кого это место, Диана? Для того поручика из твоих снов или для нового несчастного, которого ты найдешь в Петербурге? — его голос дрожал от подавленной горечи. — Ты едешь за пустотой, а привезешь лишь новую тень. Если ты притащишь очередного мертвеца с петербургским адресом, я не стану его лечить. Я дам ему то, о чём просит Марк - финал.

Диана подошла к столу и взяла дорожный саквояж — безупречная черная кожа, ручная работа, вещь, которая выглядела одинаково уместно и в девятнадцатом веке, и в двадцать первом. Её пальцы, длинные и бледные, на мгновение замерли на замке. Она почувствовала, как в комнате сгустился воздух. Виктор стоял у двери, преграждая путь, словно ожившая тень.

— «Сапсан» уходит через час, — произнес он, и в его голосе прорезалась едва заметная дрожь. — Ты действительно собираешься ехать в этот город призраков? На поезде, полном людей, которые пахнут вчерашним перегаром и дешевыми надеждами?

— В этом и есть вкус жизни, Виктор, — она обернулась, и её взгляд был острым, как осколок льда. — В дешевых надеждах. В суете. В том, что у них есть финал. А мы… мы застряли в этой безупречной стерильности.

Виктор сделал шаг вперед. Свет люстры выхватил его лицо — красивое, застывшее, словно высеченное из холодного мрамора.

— Ты снова хочешь согреться у костра, который погас до того, как построили этот вокзал. Но ты только обожжешься пеплом, Диана.

Диана резко защелкнула замок саквояжа. Звук ударил по тишине кабинета, как выстрел.

— Я еду не за ним. Я еду за собой — той, которая еще умела чувствовать боль, а не просто использовать её. Посмотри на Марка, Виктор. Посмотри на себя. Ты любишь меня как музейный экспонат. Ты охраняешь мою пыль. А я хочу… — она запнулась, и её голос упал до шепота. — Я хочу, чтобы мне снова стало по-настоящему страшно.

— Страх — это роскошь для смертных, — Виктор почти выплюнул эти слова. Он подошел вплотную, и Диана почувствовала аромат его ревности — терпкий, удушливый, как запах полыни. — Ты вернешься. Через неделю, через месяц. Ты приползешь обратно в этот «Сити», потому что только здесь мы можем притворяться богами. Там, в Петербурге, ты будешь лишь еще одной тенью в подворотне.

— Пусть так, — она поправила воротник кашемирового пальто. — Но это будет моя тень.

Она направилась к выходу. Виктор не шелохнулся, но когда она проходила мимо, он тихо, с улыбкой добавил:

— Если ты найдешь там кого-то… если ты решишь повторить «милость»… я не позволю тебе привести его сюда. Я лично закрою за ним дверь в этот сад разбитых зеркал.

Диана остановилась на пороге. Она не обернулась, но её плечи напряглись под тонкой тканью пальто.

— Ты уже давно закрыл все двери, Виктор. И свою, и мою.

Она вышла из кабинета, и звук её шагов эхом разнесся по пустому холлу усадьбы. На улице её ждал водитель, готовый везти её к Ленинградскому вокзалу. Виктор оставался в хосписе, а Москва провожала её ледяным дождем, который разбивался о лобовое стекло, превращая огни города в расплывчатые, кровавые пятна.

Диана смотрела в окно, сжимая в кармане старое письмо. Она знала: этот путь ведет либо к искуплению, либо к окончательному краху. Но впервые за сто лет ей было всё равно. Она ехала в город, который умел умирать красиво.

Лимузин плавно остановился у VIP-входа Ленинградского вокзала. Диана посмотрела на смартфон, лежащий на кожаном сиденье рядом с ней. Он продолжал беззвучно вибрировать, высвечивая уведомления о завтрашних встречах, котировках и нерешенных юридических спорах. Обычный мир настойчиво стучался в её дверь, требуя внимания.

Она не потянулась за ним. Она оставила его там, в теплом нутре автомобиля — этот светящийся прямоугольник жизни, которая перестала ей подходить.

— Оставь его, — небрежно бросила она водителю, который уже открыл дверь. — И передай Виктору... передай, что я не просто уехала. Я исчезла.

Она вышла из машины, и на неё тут же обрушился хаос вокзала. Здесь не веяло стерильностью больницы или тишиной пентхауса. Воздух пах гарью, мокрой шерстью пальто и тем специфическим, липким запахом человеческой суеты, который всегда сопровождает большие вокзалы.

Среди толпы, спешащей к поездам, Диана выглядела чужой — слишком идеальная, слишком неподвижная в этом людском водовороте, в этой беспорядочной и бессмысленной сутолке. Она чувствовала на себе мимолетные взгляды: восхищенные, завистливые, просто любопытные. Но для неё эти люди были лишь тенями, искрами, которые гаснут быстрее, чем успеваешь запомнить их лица.

На платформе у вагона «Сапсана» самозабвенно гулял ветер. Проводница в накрахмаленной форме, проверяя её паспорт, на секунду замерла, вглядываясь в лицо пассажирки, словно пытаясь понять, почему от этой красивой женщины веет холодом подвалов старых соборов и неподвижностью вечного льда, несмотря на дорогое пальто.

— Проходите, Диана Александровна, — вежливо произнесла девушка, возвращая документ.

Диана едва заметно кивнула, проходя внутрь. В её голове это имя уже звучало как эхо из другой жизни.

Вагон вздрогнул, словно пробуждающийся зверь и огни Москвы начали медленно соскальзывать в прошлое. Диана прислонилась виском к стеклу. Она знала: через четыре часа этот безумный электрический пульс сменится шепотом Невы.

Она достала из кармана серебряную Иглу, всегда голодную и жадную до её крови, которой она совсем недавно поила Аркадия, и провела кончиком по ладони. За бездушным острием оставался тонкий чёрный след. Серебро вспороло кожу с едва слышным шипением, возвращая ей ясность через привычную вспышку агонии.

Дверь купе отсекла вокзальный шум. Диана поднесла ладонь к губам, слизывая узкую алую полоску. Вкус собственной соли и вечности напомнил ей, что она еще жива, как бы Виктор ни старался превратить её в статую. Она ехала не за спасением - она ехала за правом на финал.

«Я иду к тебе, Николай», — прошептала она одними губами, глядя на то, как темнота за окном окончательно поглощает остатки московского блеска. — Я знаю, что часть тебя еще там, в Петербурге”.

ГЛАВА 3. ЯДОВИТЫЙ МЁД

Петербург встретил её не огнями, а вздохом. Когда двери вагона скользнули в стороны, на Диану хлынул воздух, в котором не чувствовалось ни грамма московской спеси. Он был тяжелым, властным, пахнущим мокрым сукном и талой водой, которая помнила еще первых строителей этих стен.

Небрежным покачиванием головы она отказалась от предложенного такси. Ей хотелось пройти этот путь ногами - почуять, как тонкие подошвы итальянских сапог касаются не асфальта, а костей города.

Дождь в Петербурге не шел — он висел в воздухе мелкой, липкой пылью. Диана намеренно не раскрывала зонт. Лишь старый саквояж, её неизменный спутник, напоминал о Москве. Капли оседали на длинных ресницах, на кашемировом пальто, пробираясь под шёлк платья. Она шла по набережной Мойки, и с каждым шагом её московское альтер эго осыпалось с неё, как сухая штукатурка с фасадов старинных особняков. Она снова становилась просто Дианой- женщиной, которая полтора века назад оставила здесь свое сердце в окровавленном сугробе.

Нужный дом нашелся в одном из тех дворов-колодцев, где небо кажется лишь узкой серой полоской, забытой кем-то наверху. Никаких вывесок. Только тяжелая дубовая дверь в полуподвал и едва уловимый, почти невозможный в этом сыром городе аромат.

Запах свежей кедровой стружки, разогретого воска и чего-то острого, мускусного, совершенно живого.

Диана толкнула дверь. Колокольчик над головой отозвался коротким, глухим всхлипом. Жар внутри выжигал кислород из лёгких. В центре мастерской ревела старая чугунная печка-буржуйка, и это сухое, яростное тепло ударило Диане в лицо, заставив её кожу, привыкшую к стерильному климату пентхаусов, болезненно стянуться. Полумрак мастерской прошивали лучи рабочих ламп, выхватывая из темноты обрубки дерева, силуэты будущих скульптур и облака мелкой пыли, танцующей в воздухе.