Грег Грим – Мрак, друг мой (страница 4)

Город молчал. Но это было не то молчание Петербурга, полное призраков и величия, не та напряжённая тишина особняка, который дышал и ждал. Это было молчание хищника, который затаился и ждёт, когда добыча сделает неверный шаг. Диана чувствовала это молчание кожей, как чувствуют приближение грозы или землетрясения.

Она шла, и с каждым шагом понимала: здесь, в этом городе, где время застыло в девяностых, а стены помнят имена, которых нет на картах, начинается настоящая охота. Не та, что была в Москве и Петербурге — игра в кошки-мышки с Орденом, с Артёмом, с Виктором. А нечто более древнее, более первобытное. Здесь правила писались не в реестрах и базах данных, а в самой плоти этого места. И Диана была готова их читать.

Ключ с трудом повернулся в замке, издав сухой, скрипучий звук, похожий на хруст больной кости. Диана толкнула дверь, и её сразу обдало спертым воздухом. От стен несло затхлым табаком и дешевым лимонным освежителем, который лишь подчеркивал тошнотворный аромат сырой штукатурки и старой, въевшейся в линолеум пыли.

Комната была крошечной, не больше двенадцати квадратных метров. Узкая кровать с продавленным матрасом стояла вплотную к окну. На стуле лежало синтетическое покрывало, на ощупь напоминающее целлофан. Обои с выцветшим цветочным узором в полумраке казались не декором, а некрозной тканью, которая вот-вот начнет отслаиваться и сыпаться на пол.

Диана поставила саквояж на стол, покрытый мутным слоем лака, и медленно опустилась на край кровати. Пружины жалобно взвизгнули, прогибаясь под её весом. В этот момент перед глазами встал пентхаус в Москва-Сити: тяжелый египетский хлопок простыней, панорамные окна, в которых тонул огнями мегаполис, безупречная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера. А потом — особняк на Сапёрном: карельская береза, вековая пыль, тяжелые портьеры, пахнущие воском и тайнами.

Теперь всё это принадлежало фонду «Вертикаль-Холдинг», всё кроме особняка. Диане так и не удалось найти в сети ни единого документа о нём Словно его никогда и не было. А ей досталась эта бетонная нора, где даже воздух казался тяжелым и липким, как кисель. Она потеряла не просто статус. Она потеряла оболочку, в которой жила последние десятилетия. Без шелка, без кашемира, без взглядов, полных страха и преклонения, она чувствовала себя голой. И эта нагота была не освобождением, а унижением.

Лампочка под потолком, вкрученная в патрон без плафона, внезапно мигнула и зашипела. Свет стал тусклым, болезненно-желтым.

В углу, где свет едва доставал до облупившегося плинтуса, темнота начала сгущаться.

Она не ждала приказа. Здесь не было Древнего Левиафана, чье неодобрение заставляло её отступать. Здесь была только она и её личный демон. Тень оторвалась от стены, стекая по обоям, и вытянулась во весь рост, упираясь макушкой в потолок. Её очертания дрожали, словно она питалась электрическими помехами мигающей лампы.

— Ну что, сестра, — голос Тени прозвучал прямо в затылке, влажный и насмешливый. — Добро пожаловать в рай. Где твои Малевичи? Где твои кубки из горного хрусталя? Или ты решила, что линолеум лучше подчеркивает твой аристократизм?

Диана не обернулась. Она сжала пальцы так, что ногти впились в ладони, вызывая спасительную, отрезвляющую боль.

— Заткнись, — тихо произнесла она. Голос её был хриплым, но в нём всё ещё звенела сталь.

— Я просто констатирую факты, — Тень скользнула ближе, и температура в комнате мгновенно упала на несколько градусов. — Ты сидишь на продавленной пружине, в комнате, от которой веяло чужой, дешевой жизнью. А внутри тебя... о, сестра, внутри тебя просыпается настоящий голод. Не тот, что ты глушила кубками с кровью банкиров. А тот, что идет из самой глубины.

Диана почувствовала, как горло сводит спазмом. Это не было метафорой. Где-то в районе солнечного сплетения сжался ржавый, холодный кулак. Желудок, который столетиями не знал настоящего голода, теперь требовал. Он требовал тепла, железа, жизни. В голове вспыхнул образ пьяного у вокзала: гулкий ритм его сердца, жар его кожи, пульсация вены на шее. Её клыки болезненно удлинились, царапая десны изнутри. Дыхание стало частым, поверхностным.

— Ты чувствуешь это? — Тень склонилась над ней, и её черные, вытянутые пальцы коснулись плеча Дианы. Прикосновение было ледяным, но оно не холодило — оно обжигало, как мороз. — Это не слабость. Это твоя природа. Выйди на улицу. Найди его. Или ту уставшую женщину на ресепшене. Один укус. И ты снова станешь богиней.

— Я... не позволю, — выдохнула Диана, с трудом разжимая зубы. Она медленно поднялась с кровати, заставляя ноги не дрожать. — Я не животное.

— Ты — хищник, которого посадили на цепь, — прошипела Тень, отступая к потолку и растворяясь в тенях от люстры. — Посмотрим, как долго ты продержишься на силе воли, когда ржавый кулак в твоем животе начнет рвать тебя изнутри.

Диана подошла к окну. Стекло было жирным и мутным, покрытым слоем копоти. Она провела ладонью по нему, оставляя чистую полосу, и выглянула наружу.

Перед ней был классический двор-колодец. Стены соседних корпусов, покрытые ржавыми потеками и заплатками штукатурки, смыкались где-то высоко наверху, оставляя лишь узкую, серую щель неба. В этой щели не было ни звезд, ни луны — только тяжелое, свинцовое небо, готовое обрушиться вниз.

Она смотрела на эту щель, и впервые за много десятилетий почувствовала себя похороненной заживо. Но в этом чувстве не было страха. Было странное, извращенное облегчение. Здесь, на дне этого бетонного колодца, Орден её не найдет. Здесь она была невидимой. Здесь она могла залечить раны.

Диана отошла от окна. Она не стала раздеваться. Сняла только тяжелые ботинки, оставив их у двери. Ложась на жесткое, синтетическое покрывало, она сунула руку под подушку. Пальцы нащупали холодное серебро Иглы. Металл был ледяным, тяжелым, и этот холод успокаивал разбушевавшийся голод лучше любых уговоров.

Она закрыла глаза. В темноте комнаты Тень тихо хихикнула, устраиваясь под потолком, но Диана уже не слышала её. Она слушала, как за стеной кто-то громко ругается, как капает вода в раковине, как скрипит линолеум под чьими-то шагами. Она слушала жизнь этого гнилого, прекрасного города.

Завтра начнется охота. Но сегодня ей нужно было просто пережить эту ночь.

Третьи сутки в «Заре» слились в одну непрерывную, свинцовую полосу. Диана перестала считать часы. Время в этом городе не текло — оно капало, как конденсат с ржавых труб, оставляя на душе липкий, тошнотворный налет. Голод, который в первую ночь был лишь фоновым зудом, теперь превратился в ржавый крюк, вцепившийся в стенки желудка. Тень под потолком тоже притихла, свернувшись в плотный, черный клубок. Даже она понимала: в этой бетонной норе нечего ловить. Здесь даже крысы дохли от тоски.

Диана сидела на краю кровати, глядя в мутное, жирное стекло окна. За ним, в узком колодце двора, царила та же серая, безнадежная хмарь.

И вдруг стекло вибрировало.

Тук. Тук. Тук.

Звук был коротким, тяжелым и ритмичным. Не ветер. Не ветка. Это был удар твердого кератина о тонкое стекло. Диана медленно подняла голову.

На ржавой решетке старого кондиционера, прямо за стеклом, сидел Ворон.

Он был неестественно крупным. Его перья не просто чернели — они поглощали скудный свет, казались вырезанными из самой темноты, из того первородного мрака, что был до сотворения звезд. Ворон не дергался, не чирикал. Он просто смотрел на нее. Его глаза были похожи на два отполированных куска гематита — мертвые, холодные, отражающие её собственное бледное, изможденное лицо. В изогнутом клюве он сжимал что-то блестящее.

Диана встала. Колени хрустнули. Она подошла к окну и медленно, стараясь не делать резких движений, откинула форточку.

В комнату хлынул ледяной, сырой воздух двора-колодца. Ворон не влетел внутрь. Он лишь слегка наклонил голову, и его гематитовые глаза сузились. В этот момент в тесной комнате повисла такая тишина, что Диана услышала, как где-то в стенах гудят старые провода. Тень под потолком жалобно зашипела и вжалась в штукатурку, став плоской и почти невидимой. Она знала, кто здесь. И она боялась.

— Плата, Диана, — произнес Ворон.

Голос не исходил из птичьего горла. Он звучал прямо в её черепной коробке, сухой, скрипучий, как трение наждачной бумаги о старый пергамент. Но интонация... Диана вздрогнула. Это был голос её дяди. Тот самый, что звучал в её воспоминаниях — размеренный, лишенный эмоций, голос архитектора, который видит в людях лишь несущие конструкции.

— Я не торгуюсь с птицами, — хрипло ответила Диана, сжимая в кармане рукоять Иглы. — Говори, зачем ты здесь. Или убирайся.

Ворон медленно разжал клюв. На ржавую решетку упала старая, потемневшая от времени золотая монета. Та самая, что Диана оставила на подоконнике вчера вечером.

— Монеты мертвы, — проскрипел голос Г.Г. в её голове. — Твоя кровь отравлена голодом и страхом. Мне нужно то, что еще живо. То, что греет. Отдай мне воспоминание.

Диана замерла. Она знала эти правила. Тень торговалась за кровь, Дом — за покой. Но посланники Г.Г. питались иным. Они ели прошлое.

— Какое? — тихо спросила она.

— То, что ты прячешь от самой себя. То, что держит тебя на плаву, когда вокруг только грязь. Отдай мне тепло. И я укажу путь.