Грег Грим – Мрак, друг мой (страница 5)

Диана закрыла глаза. Она знала, что придется расстаться с чем-то дорогим. Она потянулась вглубь своей памяти, туда, где хранились осколки человеческой жизни. Она нашла его: солнечное утро в старом петербургском особняке, запах сушеных фиалок и теплого воска. Руки матери, мягкие, пахнущие пудрой, которые гладили её по волосам. И голос, напевающий тихую, колыбельную мелодию. Это воспоминание было её якорем, единственной вещью, которая напоминала ей, что она когда-то была просто девочкой, а не монстром.

— Бери, — выдохнула Диана.

Она почувствовала физическую боль. Где-то за виском натянулась невидимая, серебряная нить. С резким, тошнотворным щелчком она оборвалась. Диана открыла глаза. Она помнила, что у неё была мать. Она помнила, что та умерла. Но она больше не могла вспомнить, как пахли её духи. Не могла вспомнить мелодию. В голове осталась лишь зияющая, холодная пустота, похожая на выбитый зуб.

Ворон удовлетворенно щелкнул клювом. Он расправил крылья, и в этот момент его тень на стене на секунду стала огромной, накрывая всю комнату, словно крылья гигантской, хищной птицы.

— Ты ищешь опору в камне, — произнес Г.Г., и его голос теперь звучал не в голове, а в самом воздухе, вибрируя в стекле и ржавых трубах. — Но камень крошится. Ищи того, кто читает швы. В архиве старой больницы, за третьей дверью слева. Не доверяй глазам. Доверяй рукам.

Ворон взмахнул крыльями. Он не взлетел — он просто растворился в серой мгле двора-колодца, словно его и не было. Только тяжелый, промозглый ветер хлопнул форточкой.

Диана подошла к окну. На ржавой решетке, там, где сидела птица, лежала не монета. Там застыла капля густой, черной крови. Но это была не кровь. Диана протянула руку и коснулась капли. Она была твердой, холодной и острой. Крошечный, идеально гладкий осколок обсидиана.

Она взяла его в руку. Камень был тяжелым, как свинец, и пульсировал едва заметной, холодной вибрацией.

“Старая больница. Третья дверь слева. Тот, кто читает швы.”

Диана сжала обсидиан в кулаке, так что острые края впились в кожу. Боль отрезвляла. Голод никуда не делся, ржавый крюк в желудке по-прежнему тянул вниз, но теперь у неё была цель. Она знала, куда идти.

В углу комнаты Тень медленно отклеилась от потолка. Она больше не насмехалась. Она скользнула к двери, принимая форму вытянутого, хищного силуэта.

— Ну что, сестра? — прошептала она, и в её голосе впервые за все время прозвучало не издевательство, а предвкушение. — Пойдем искать того, кто читает швы? Я слышу, как они трещат в этом городе.

Диана накинула на плечи тяжелый свитер.

— Пойдем, — тихо ответила она. — Но если ты хоть раз попробуешь откусить больше, чем я позволю, я зашью твой рот этой Иглой.

Она вышла из номера, оставив дверь незапертой. В коридоре пахло хлоркой и чужой, дешевой жизнью. Но Диана больше этого не замечала. Она шла к старой больнице, сжимая в кулаке осколок обсидиана, и впервые за трое суток её шаги были твердыми.

Улица встретила её не ветром, а тяжелым, застоявшимся дыханием спального района. Асфальт здесь не просто трескался — он вздымался корнями старых тополей, словно земля пыталась вытолкнуть из себя бетонную корку. Диана шла, сжимая в кармане обсидиановый осколок. Камень не грел, но пульсировал едва заметной вибрацией, указывая направление, как стрелка компаса, настроенная на частоту гниения.

Старая больница располагалась на окраине, за ржавыми путями товарной ветки. Здание из красного кирпича, когда-то гордое, теперь напоминало огромный, изъеденный молью организм. Окна первого этажа были заложены силикатным кирпичом, но кладка смотрелась не как защита, а как швы на теле, которое давно умерло, но продолжает разлагаться.

Диана перелезла через сломанную калитку. Металл под пальцами был шершавым от ржавчины, оставляя на коже рыжие, окисленные следы. Во дворе, между заросшими бурьяном клумбами, стояли скамейки с оторванными досками. От облупившейся штукатурки фасада несло сыростью, хлоркой и чем-то сладковатым, что она узнала лишь спустя секунду — это был запах старой, высохшей крови, въевшейся в поры камня.

Подвал. Третья дверь слева. Табличка на двери давно потеряла буквы, оставив лишь тусклые вмятины от заклепок. Диана толкнула створку. Петли не скрипнули — они просто сдались с глухим, утробным стоном, пропуская её в чрево архива.

Внутри царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом единственной лампы, свисающей с потолка на скрученном проводе. Воздух здесь был иным — сухим, пыльным, пропитанным ароматом истлевшей целлюлозы и дешевого клея. Стеллажи, уходящие в темноту, ломились от папок и картонных коробок, перевязанных бечевкой. Это было кладбище чужих судеб, где время остановилось, не в силах переварить такой объем человеческой боли.

В глубине помещения, за покосившимся столом, сидела женщина. Она не подняла головы, когда Диана вошла. Женщина склонилась над огромным листом ватмана, водя по нему тонкой кистью. На её руках, по локоть, были пятна — не грязь, а сложные, многослойные разводы охры, киновари и олифы.

— Дверь не закрывайте, — произнесла она, не отрываясь от работы. Голос был хриплым, прокуренным, с той самой интонацией человека, который привык разговаривать только с неодушевленными предметами. — Сквозняк здесь единственный, кто не врет.

Диана замерла в шаге от стола.

— Мне сказали, что вы читаете швы, — тихо произнесла она.

Женщина наконец подняла глаза. Её лицо было резким, волевым, пересеченным глубокими морщинами, но взгляд оставался ясным и цепким, как у хищной птицы. Она окинула Диану быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на её потертых ботинках и слишком бледном лице.

— Швы читают портные и патологоанатомы, — флегматично ответила она, откладывая кисть. — А я реставратор. Лина. Если вы из опеки, то я уже сказала: я не подпишу акт о списании икон, пока не сниму верхний слой олифы.

— Я не из опеки, — Диана сделала шаг ближе. Лампа мигнула, и в этот момент Тень за её спиной неестественно вытянулась, упираясь в потолок. Диана почувствовала, как по позвоночнику пробежала судорога. Тень нервничала. Она чувствовала в этой женщине что-то, чего не было в пьяных у вокзала или в уставшей администраторше мотеля.

Лина вдруг наклонилась вперед, прищурившись. Она смотрела не на лицо Дианы, а чуть выше, туда, где в полумраке металась Тень.

— У Вас за спиной сквозняк, — спокойно констатировала Лина. — Или Вы носите с собой очень тяжелую, холодную ауру. В любом случае, это портит фактуру.

Диана напряглась. Обсидиановый амулет Виктора на груди запульсировал, но Лина даже не взглянула на камень. Её взгляд был прикован к самому пространству вокруг Дианы, к тем искажениям, которые создавала её Тень.

— Г.Г. сказал, что вы видите то, что скрыто под слоями, — Диана достала из кармана письмо, но не протянула его, а просто положила на край стола. — Мне нужно найти узел. Точку, где реальность этого города истончается.

Лина посмотрела на письмо, потом на Диану. В её глазах не появилось ни страха, ни удивления. Только профессиональный интерес реставратора, который нашел под слоем грунтовки неожиданный эскиз.

— Г.Г., — повторила она, и в её голосе проскользнула сухая усмешка. — Значит, он всё-таки спустился. Я думала, он просто сгнил в своих чертежах.

Она встала, вытирая руки о ветошь. Движения её были резкими, уверенными.

— Вы думаете, что ищете магию, девочка, — Лина подошла к стеллажу и сдернула с полки тяжелую, пыльную карту города. — Но магии нет. Есть только слои. Грунтовка, левкас, темпера, олифа. Люди, события, кровь, бетон. Вы хотите найти узел?

Она развернула карту на столе, придавив её углы тяжелыми банками с растворителем.

— Я не верю в ваших призраков и не верю в вашу тьму, — Лина ткнула пальцем в пересечение двух улиц на старой карте. — Но я верю в швы. И в этом городе есть место, где штукатурка держится на честном слове и чужой боли. Если вы готовы платить за доступ к слоям — я покажу вам, как читать этот текст. Но учтите: то, что мы найдем под грунтовкой, вам может не понравиться.

Тень за спиной Дианы медленно отступила к стене, теряя свои четкие контуры. Она признавала в этой женщине не врага, но нечто, способное её «снять», как слой старой краски. Диана почувствовала, как ржавый крюк голода в её желудке на мгновение притупился, уступая место холодному, расчетливому азарту.

— Я не боюсь того, что скрыто под слоями, — тихо ответила Диана, глядя на карту. — Я боюсь только стерильности. Покажите мне швы, Лина.

Диана медленно разжала пальцы. На пыльную поверхность стола, рядом с банками растворителя, упали три тяжелые, тусклые золотые монеты. Звук их падения был глухим, лишенным звона — металл был слишком старым, слишком плотным. Дореволюционные империалы, пережившие революции, войны и чистки Ордена. В ломбарде за них дали бы небольшую квартиру в центре.

Лина даже не взглянула на золото. Она продолжала вытирать руки ветошью, оставляя на ткани новые, темные разводы охры и киновари.

— Уберите, — бросила она, не поднимая глаз. — Я не торгую архивными справками и не беру авансы за то, чего не существует.

— Это не аванс, — Диана говорила ровно, стараясь, чтобы в голосе не звучало отчаяния, которое медленно подбиралось к горлу. — Это плата за доступ. Мне нужно найти узел. Точку, где реальность этого города истончается до предела. Вы видите швы. Покажите мне, где они сходятся.