Грег Грим – Мрак, друг мой (страница 3)
Тень под ногами Дианы дрогнула, вытягиваясь к его ботинкам. На секунду, всего на одно мгновение, в её голове вспыхнула ясная, кристальная мысль:
Когда она открыла глаза, мужчина даже не пошевелился. Но теперь слова Тени больше не были просто насмешкой.
Диана шла быстро, не оглядываясь. Каблуков на ее ногах не было — только тяжелые, потертые ботинки, глухо стучавшие по мокрой брусчатке. С каждым шагом от нее отпадало что-то невидимое, но осязаемое: груз московских интриг, блеск стеклянных небоскребов, фантомная боль от прикосновений Артёма. Она сбрасывала с себя не просто одежду, а целую эпоху.
На груди обсидиановый амулет пульсировал ровно, тяжело, словно отбивая такт ее новому сердцу.
«Дыши,» — прошелестел в сознании холодный, рубленый импульс Виктора. В этот раз в нем не было ненужной опеки. Только сухое, мужское одобрение. Тень, стелившаяся за ее ногами, молчала. После встречи с Аватаром она прижалась к асфальту, став плоской и послушной, но Диана чувствовала ее голодный взгляд на своей спине. Она знала: клетка не исчезла. Она просто стала больше.
Она добралась до станции, когда последние электрички уже начали отходить. Диана не стала покупать билет в кассе. Она тихо проскользнула в тамбур последнего вагона, когда двери с шипением начали закрываться. Проводница, уставшая женщина с мешками под глазами, даже не взглянула на нее, принимая за очередную ночную пьяницу или запоздалую дачницу. В этом мире живых Диана Александровна Англарес больше не существовала. Для людей она была просто силуэтом в темной одежде, от которого шарахались или старались обойти стороной.
Вагон дернулся, и огни Петербурга начали медленно, неохотно скользить назад. Диана села у окна, прислонившись лбом к холодному, запотевшему стеклу. Совсем недавно, точно так же она прижималась к этому бездушному материалу в своём кабинете в Сити. Стекло дрожало от ритма колес, и эта вибрация отдавалась в зубах, в костях, в самой глубине ее замершей крови.
Город уходил. Сначала исчезли золотые шпили, затем растворились в серой мгле гранитные набережные, и наконец, погасли последние огни спальных районов. Впереди лежала лишь черная, непроглядная пустота, в которой тонули рельсы.
Диана сунула руку в карман. Пальцы нащупали холодное серебро Иглы и шершавую поверхность письма Г.Г. У нее не было денег, не было дома, не было союзников. Только дом, который спал в ее сердце, тень, которая жаждала крови, и голос мертвеца, который учил ее выживать.
Она смотрела на свое отражение в темном стекле. Из него на нее глядела не хозяйка стеклянной горы, не московский юрист и не жертва предательства. Из стекла смотрела женщина с глазами цвета штормового моря, в которых больше не было страха.
Она стала тенью без прошлого. Ведь тень нельзя убить. Тень можно только отсечь. А она только что научилась кроить ночь под себя.
Поезд уносил ее в темноту, в провинциальную глушь, где время застряло в девяностых, а стены помнили имена, которых нет на картах. Диана закрыла глаза. Впервые за сто лет она не знала, что будет завтра. И в этой неизвестности было больше жизни, чем во всей ее предыдущей вечности.
Глава 2. Ткачиха
Электричка остановилась с таким лязгом, что Диана почувствовала, как вибрация прошла сквозь подошвы потёртых ботинок и отдалась тупой болью в костях — тех самых костях, что помнили ещё парижские мостовые девятнадцатого века. Двери с шипением разъехались в стороны, выпуская на перрон облако спёртого воздуха, в котором плавали угольная пыль, дешёвый табак и что-то кисло-сладкое, напоминающее прокисшее пиво, оставленное на солнцепёке.
Диана вышла последней, когда поток пассажиров — редкий, вялый, состоящий преимущественно из старух с авоськами и мужчин с опухшими лицами — уже рассосался по направлению к выходу. Она остановилась на перроне, вдыхая этот воздух, и поняла, что здесь нет ни гранитного достоинства Петербурга, ни Московской наглости, ни даже той стерильной пустоты, что царила в хосписе, где мучался Марк. Здесь пахло временем. Не величественным, музейным временем, а временем, которое начало гнить, как забытое в подвале яблоко.
Город встретил её не огнями, не парадными фасадами, не золотыми шпилями. Он плеснул ей в лицо серой хмарью, повисшей между облупившимися пятиэтажками и двухэтажными бараками, чьи деревянные наличники когда-то были резными, а теперь напоминали зубы, изъеденные кариесом. Фасады, когда-то белые или бледно-жёлтые, теперь покрылись пятнами плесени и ржавыми подтёками, стекающими с крыш, как гной из незаживающих ран. Окна смотрели на перрон слепо — в некоторых стёкла отсутствовали, зияя чёрными провалами, в других висели занавески, которые не стирали с прошлого лета, а может, и с позапрошлого.
Диана поправила лямку саквояжа. Грубая шерсть свитера кололась, напоминая о том, что она больше не хозяйка стеклянной горы с её шёлком и кашемиром. Теперь она была просто тенью, которая сошла с поезда и не знала, куда идти. В кармане лежали несколько тяжёлых золотых монет — всё, что осталось от её прежней жизни, не считая Иглы, амулета Виктора и письма Г.Г. Монеты были старыми, ещё дореволюционными, с потёртыми профилями, и она надеялась, что в ломбарде их примут без лишних вопросов.
Вокзал оказался низким зданием из красного кирпича, выбеленного временем до розовато-серого оттенка. Двери были полуоткрыты, одно стекло выбито и заткнуто грязной тряпкой. Внутри пахло хлоркой — той едкой, советской хлоркой, которой, казалось, пытались отмыть саму реальность, — и чем-то сладковатым, что пряталось под резким запахом дезинфекции. Диана узнала этот запах: так пахнут старые больницы, морги и помещения, где когда-то произошло что-то непоправимое.
Она подошла к окошку, за мутным стеклом которого сидела женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и лицом, покрытым сетью мелких морщин. На её блузке, когда-то белой, теперь проступали серые разводы, а на шее висел бейдж с выцветшей надписью «Администратор». Женщина медленно подняла глаза, когда Диана положила на стойку несколько монет. Не купюры — монеты, чтобы не оставлять следов, не светиться в базах данных, не быть отслеженной Орденом.
— Комнату, — произнесла Диана. Голос её звучал хрипло — она не говорила несколько часов, с тех пор как сошла с электрички.
Женщина медленно, с видимым усилием подняла глаза. Её взгляд скользнул по Диане — по потёртым ботинкам, которые когда-то были дорогими, но теперь носили следы долгой дороги; по слишком простому свитеру, который не соответствовал осанке и манере держаться; по лицу, которое не соответствовало этой одежде вовсе. В её глазах мелькнуло любопытство — не праздное, а профессиональное, выработанное годами работы с людьми, у которых всегда есть что скрывать. Но вопросов она не задала. В таких местах вопросы не задают — здесь выживают, а выживание требует умения не замечать лишнего.
— «Заря», — произнесла женщина, и её голос звучал так, словно она произносила древнее заклинание. — Третий этаж, комната триста двенадцать. Душ на этаже, общий. Горячая вода с семи до девяти утра и с семи до девяти вечера. Если что — стучите в стену, соседи услышат. Или не услышат. Зависит от того, насколько крепко они спят.
Она протянула ключ на ржавом брелоке в виде звезды с серпом и молотом. Металл был холодным и липким, словно его только что вынули из кармана мертвеца. Диана взяла ключ, и в тот момент, когда её пальцы коснулись металла, она почувствовала слабый, едва уловимый импульс — не магию, нет, а что-то иное. Что-то древнее, застрявшее в этом месте, как заноза в пальце.
— Спасибо, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более нейтрально.
— Не за что, — женщина уже смотрела мимо неё, на следующего посетителя, которого не было. — Только вы тут... не задерживайтесь надолго. Город у нас тихий, но тени любят тех, кто остаётся надолго. Особенно тех, кто пахнет не так, как все.
Диана замерла на мгновение, и её пальцы непроизвольно сжались вокруг лямки саквояжа. Женщина сказала это равнодушно, без намёка, просто констатировала факт — так, как констатируют, что завтра будет дождь или что автобус опоздает. Но слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.
Диана вышла из вокзала, не оглядываясь. Улица встретила её тем же серым светом, который казался не естественным освещением, а某种 болезненным оттенком самого воздуха. Где-то вдалеке лаяла собака — хрипло, зло, с той особой интонацией, с которой лают дворовые псы, знающие каждый клочок своей территории. Из открытого окна второго этажа доносился мат — чей-то голос, срывающийся на крик, потом звук удара, тяжёлый и глухой, потом тишина, ещё более страшная, чем крик.
Диана пошла вперёд, не оглядываясь, инстинктивно выбирая маршрут так, чтобы избегать прямых взглядов из окон и подъездов. Саквояж оттягивал плечо, и эта физическая боль была приятной — она напоминала, что тело ещё функционирует, что кровь ещё течёт по венам, пусть и медленно, как застывающая смола. В кармане лежала Игла — холодная, тяжёлая, единственная вещь, которая ещё принадлежала ей по-настоящему, не как собственность, а как часть её существа.