Грег Гифьюн – Грёзы Тряпичника (страница 9)

— Как это случилось? — спросил я. — Как мы сюда пришли?

— Мы устали. — Её голос перехватило. — Я думаю, мы просто устали.

— Разве мы прошли весь этот путь, чтобы теперь выбросить его?

— Это не так просто.

— Да, просто.

— Нет, не просто.

— Я хочу вернуться домой, Джилл. Позволь мне вернуться домой.

— Деррик…

— Ты правда не хочешь меня назад? Правда?

— Я не могу сейчас. Прости, просто не могу.

Я отвернулся от окна и подставил буре спину. — Хорошо.

— Кстати, я слышала об убийствах там, — сказала она довольно резко. — Они были во всех новостях. Думаешь, Калеб имеет к ним отношение?

— Разумеется нет. Господи, ты знаешь Калеба чуть ли не столько же, сколько я…

— Значит, это просто совпадение, что ты едешь к нему именно туда, в Шеппард-Бич. Ты правда ожидаешь, что я в это поверю?

Я всегда держал Джилл подальше от всего этого — или думал, что держал. — Позволь мне беспокоиться о Калебе. Я думал, мы говорим о нас.

— Мы и говорим, — сказала она ровно. — Но это то, чего ты никогда не мог вполне осмыслить, когда речь о нём. Когда мы говорим о Калебе — мы говорим и о нас тоже, иначе невозможно. Он часть тебя — точно так же, как и я.

— Нет, не точно так же, как ты.

— Эта одержимость, которая была у вас двоих все эти годы — убийства в городе, Тряпичник и весь этот вздор из дедушкиных страшных сказок про старого бабая, ничего общего с остальным не имевших, — всё это мрачно и странно и всегда таким было. А Калеб — он был одержим этим дерьмом годами. Бывали ночи, когда ты разговаривал с ним по телефону часами, и он говорил только об этом, ты сам мне рассказывал. Вся эта смерть и ужасы — это болезнь, Деррик. Что он там делает? Он какой-то охотник за трупами? Из этих психов, да?

— Он наркоман, — сказал я ей. — И, наверное, умирает.

— Неужели всё стало настолько плохо?

— Да, настолько плохо.

— Тогда, может, стоит привезти его домой.

Я попытался удержаться, но всё же немного улыбнулся. Вот она, женщина, в которую я влюбился, — та, что подбирала бродячих кошек и брошенных собак; волонтёрила на кухнях для бедных и в ночлежках и была так убеждена, что может изменить мир одним актом доброты и самоотречения за раз. — Посмотрим, — сказал я. — Сначала нужно разобраться, что происходит, и уже потом принимать решение.

Мы немного слушали дыхание друг друга.

— Делай что нужно, — сказала она. — Поговорим подробнее, когда ты вернёшься.

— Передай Луи, что скоро увижусь. Скажи ему, что люблю.

— Он и так знает.

— Как ты думаешь, он любит меня в ответ?

— Да. И думаю, будет любить всегда.

Прежде чем я успел пойти дальше, она пожелала спокойной ночи — и с коротким последним щелчком исчезла, поглощённая тишиной, из которой появилась.

Вскоре после того, как мы с Джилл расстались, когда я наконец выбрался из кресла того мотеля, я позвонил Калебу. Номер его квартиры был отключён, мобильный не отвечал. Я оставил сообщение. Два часа спустя какая-то укуренная хиппующая девица по имени Джейн перезвонила мне и сообщила, что телефон больше не Калебов. Он нуждался в деньгах и несколько недель назад продал его ей. Она взяла на себя ежемесячные платежи и собиралась держать номер до окончания контракта. Когда я спросил, знает ли она, где его можно найти, она засмеялась и сказала: «Чувак, кто вообще когда-нибудь знает, где Калеб? Он как ветер, малыш.» Я спросил, всё ли с ним в порядке. Он жутко параноит, сказала она. Думает, что Дьявол следит за ним и шпионит, пытается разрушить его жизнь и подслушивает его разговоры, следит за каждым его шагом. Сказала, что он думает, будто его отслеживают и держат под наблюдением, чтобы он держал при себе свои секреты. Какие секреты? Да хрен его знает, сказала она. Он чокнутый вообще-то, чувак. Я решил, что терять нечего, и попросил её передать ему, чтобы позвонил мне — если и когда снова увидит его. Это важно, сказал я. Конечно, сказала она, клёво. Без проблем.

Неделю или около того спустя мобильный зазвонил среди ночи. Калеб звонил мне по межгороду с уличного телефона в Нью-Йорке. Я принял звонок, и пока соединение устанавливалось, понял, что он уже начал говорить и был на полпути в какой-то разговор, который собирался вести. Я видел, как он это делает, и раньше — когда был пьян или под кайфом. Он начинал говорить, потом брал телефон и набирал номер, так что к тому времени, когда человек на другом конце отвечал, Калеб уже вовсю вёл разговор, а собеседник понятия не имел, о чём речь. Мне потребовалась минута, но я уловил суть его тирады — что-то про зло и как оно преследует его, высасывает и медленно уничтожает. — Я стараюсь оставаться в кайфе, — сказал он, внезапно разрыдавшись. — Я-я должен оставаться в кайфе, это-это единственный способ, но я всё равно вижу этого ублюдка, я-он всегда там. Я…

— Тряпичник ненастоящий, Калеб. Он миф, кошмар, история. Вот и всё.

— Я спас тебя, — сказал он сквозь слёзы. — Ты знаешь об этом? Я спас тебя.

— Почему бы тебе не дать мне купить билет на автобус? Приезжай пожить ко мне, я…

— Не могу, ты не понимаешь.

— И ты тоже не понимаешь. У меня есть плохие новости для тебя: Джилл и я…

— Я спас тебя, — прокричал он, швырнув трубку прежде, чем я успел ответить.

С тех пор я с ним не разговаривал, но эти слова всё ещё преследовали меня. В его голосе было что-то, что пробирало меня до костей — тогда и сейчас; и хотя я не был уверен, имеют ли они реальный смысл или это была лишь очередная пьяная-наркоманская тирада, мой брак рушился — я не мог сосредоточиться на проблемах Калеба. Поэтому я отмахнулся от всего как от очередной его обычной драматики и снова с головой ушёл в собственное отчаяние.

Но кто я такой, чтобы отмахиваться от него, от его проблем, его страхов, боли и ужаса?

У меня было разбито сердце. Он умирал.

Дождь не прекращался, нашёптывая свои секреты сквозь запотевшее стекло, выстукивая их в шифр, — точно с той стороны тёмного окна Тряпичник барабанил окровавленными пальцами по стеклу.

Может, он и правда был там где-то.

Я спустился в бар. Несколькими рюмками дела было не исправить.

Не сегодня ночью.

* * * *

Слышишь, как идёт дождь? Слышишь его?

Слышу, дедушка.

Тогда скажи мне, что слышишь. Слушай внимательно — и услышишь, как он шепчет тебе.

Дождь не шепчет людям, дедушка.

Ты ещё маленький мальчик, ты пока ничего не знаешь. Но однажды узнаешь.

Что говорит дождь?

Он рассказывает тебе то, что тебе нужно знать. Нельзя просто видеть дождь и слышать его. Его нужно чувствовать. Там есть ещё что-то. Вещи за дождём… внутри него…

Как чудовища? Мама и бабушка говорят, что чудовищ не бывает.

А ты сам как думаешь?

Я тоже не верю в чудовищ.

Иногда мне кажется, что я верю только в них.

Я не понимаю, дедушка.

Знаю, сынок. Я тоже не понимаю. Никогда не понимал.

Смутно помню, как устало поднялся по лестнице обратно в комнату, и ещё более смутно помню, как сидел в баре и пил с Мэгги до ранних часов утра. Знаю, что в какой-то момент она сказала мне идти спать и что сама уходит в свою квартиру за заведением, но я мало что помню из того, о чём мы говорили. Как ни странно, более старые воспоминания той ночью были куда чётче — свежее, что ли, — они захлёстывали мой разум и чувства, как когда-то дедушкины истории.

Стащив ботинки и рухнув на кровать, я на мгновение закрыл глаза, но пообещал себе, что, поскольку в таком месте быть беззащитным слишком опасно, спать не буду. Но я ведь уже пообещал себе не пить сверх меры — так что что была ещё одна нарушенная клятва в ночь лжи, когда крадущиеся бесы самых тёмных кошмаров моего детства вернулись? Может, они никогда и не уходили, но — подобно дедовым секретам в дожде — всегда были здесь, и я снова начал слышать их лишь потому, что прислушивался достаточно внимательно.

Шёпоты в моём разуме уверяли, что мне нужно лишь немного отдохнуть.

Я не собирался спать, не собирался видеть сны.

Но когда та дождливая ночь протянула руку и коснулась меня — я сделал и то, и другое.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ