Грег Гифьюн – Грёзы Тряпичника (страница 8)

— Вы ещё держите его? — Я откашлялся и кивнул. — Где он сейчас?

Вместо ответа на мой вопрос он сказал: — Понятно, вы один из этих сердобольных либеральных социальных работников, спасающих мир. Вы приехали вызволить старого друга из нужды, так что ли?

Этот придурок был не так уж далёк от истины. — Если вы и так знали, зачем всё это?

— В педерасте у меня больше сомнений нет, — сказал он. — Но мне нужно было быть не менее уверенным и в тебе.

— Где Калеб? — спросил я снова.

— Держим его в камере в городе, — сказал Глек прямо. — Утром освобожу. Предлагаю вам прийти с утра пораньше и забрать его заросший паршой зад. Скажем, в восемь часов. Потом хочу, чтобы вы оба убирались в Нью-Йорк, Массачусетс или куда вы там ещё приехали. Держитесь подальше от моего города — или я найду причину вас обоих арестовать. И поверьте мне, друг мой, найду. Это, если вам повезёт. Если нет, и вы попадётесь мне в плохом настроении, арест будет наименьшей из ваших проблем. Достаточно ясно? Или хотите связаться с адвокатом и по этому поводу тоже?

Больше всего на свете мне хотелось выбить ему лицо через затылок, но я держал руки опущенными. — По каким обвинениям вы его удерживаете?

— По малоизвестному пункту городского устава под названием «что мне вздумается».

— Конституция отдыхает, да?

Судорога улыбки дёрнулась по его верхней губе. — Осторожнее.

— Послушайте, вместо этого петушиного боя, почему бы мне не забрать Калеба прямо сейчас и…

— Явитесь с утра ни свет ни заря, и он ваш, солнышко. Пока что предлагаю вам засесть на вечер и оставаться в помещении. На улице в эти дни небезопасно, особенно после темноты.

Он понятия не имел.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Ветер…

Я помнил, как он дул с Атлантики — горячий и густой, волоча за собой надвигающуюся бурю. Я помнил запахи — моря и песка, пота и ночи, — хватку страха и предвкушения, неизвестное. Но звуки той ночи, столь давней, я помнил лучше всего остального. Ветер, несущийся с тёмного океана, пересекающий песок, ползущий вдоль дюн и сквозь деревья, шипящий как змея, пока я бежал прямо ему навстречу; прикосновение — жгучее, объятие — всепоглощающее и пожирающее меня.

Несмотря на усиливавшуюся тошноту и слабость, я изо всех сил старался не отстать от Калеба. Когда мы покинули тропы, проложенные через дюны, и выбежали на открытый пляж, он был ещё далеко впереди меня, но отчётливо виден в лунном свете. Я сосредоточился на его длинных и мощных шагах, надеясь, что они вдохновят меня двигаться вперёд сквозь густой песок.

Где-то далеко от парковки, далеко от более оживлённых участков пляжа, песок взял меня в плен — потянул вниз, точно что-то скрытое под ним подставило подножку, перехватило мои лодыжки. Падая, я думал о том, что прожил в городе всю жизнь, но никогда не заходил так далеко по берегу в этот одинокий, забытый уголок пляжа.

Я видел, как земля стремительно надвигается, — и рухнул лицом вниз. Уйдя глубже при ударе, крошечные песчинки взорвались вокруг меня, разлетевшись, как дождь из коричневого сахара. В эти странные и пугающие секунды я слышал и чувствовал, как колотится моё сердце — стук заглушал равномерный плеск близких волн.

Перевернувшись на спину, я выплюнул песок изо рта и устремил взгляд в тёмный полог над головой. Сердце всё ещё бешено колотилось, желудок скручивало, голова гудела; я провёл рукой по лбу, убрал волосы с глаз и попытался встать. Но я был слишком пьян, слишком накурен, слишком измотан и вместо этого лежал как какое-то увечное морское существо, беспомощно выброшенное на берег и брошенное умирать.

И тут — Калеб, его лицо появилось в поле зрения, смотрит на меня сверху вниз…

Я знаю, куда он уходит.

Мне хотелось, чтобы он спросил, всё ли со мной в порядке, — но он не спросил. Он просто продолжал смотреть на меня, как будто наткнулся на редкую и захватывающую находку, с которой ещё не разобрался, что делать.

Я знаю, где прячется Тряпичник.

Дождь, брызжущий и стекающий по стеклу, вернул меня в мою маленькую комнату.

Опустилась ночь, и я был один. Но Калеб был близко — рухнул в какой-то грязной камере, битый и избитый, ждал, когда я приду и освобожу его. Я мог освободить его из прямых металлических прутьев, которые его удерживали, — но мы оба знали, что Дьявол смотрит на нас в упор, и никакой настоящей свободы от всего этого не будет до тех пор, пока мы не заставим себя оглянуться назад. Но даже смотреть Дьяволу прямо в глаза было бы недостаточно. Нам придётся убить этого сукиного сына. Не бывает освобождения без смерти, не бывает преображения без крови. И на этот раз была очередь Тряпичника истекать кровью.

Я сидел и слушал дождь, думая о той последней ночи, когда был вдали от дома и застрял в незнакомом месте. В ночь, когда мы с Джилл расстались, я ушёл из дома только с небольшой спортивной сумкой, не понимая, что делать и куда идти. Больше двадцати лет мы жили вместе как муж и жена. Она была моим лучшим другом, а я был её. Я не умел делать ничего другого, не умел быть никем другим. Посидев немного на стоянке для отдыха и изо всех сил стараясь осознать происходящее, я в конце концов оказался в мотеле в нескольких городах отсюда — сидел в неудобном кресле у шаткого столика. Я сидел в этом кресле всю ночь. Когда наступило утро, я продолжал сидеть — тёмные круги под глазами углублялись, а болтовня в голове не желала умолкать. Я давно не плакал, но в ту ночь плакал — плакал как ребёнок часами. Когда через несколько дней голова немного прояснилась, я понял, что заселился в мотель, прошёл в комнату, закрыл за собой дверь и немедленно направился прямо к тому креслу и просидел в нём чёртовы четырнадцать часов подряд. Я не спал. Я не ел. Я едва двигался. Просто сидел — оглушённый и сломленный, убеждённый, что жизнь моя кончена. Ни за что на свете мне и в голову не пришло бы, что мы с Джилл можем быть кем-то, кроме счастливых и быть вместе. Весь день на работе я имел дело с чужими проблемами и невзгодами, с безумием и несправедливостью и откровенной жестокостью жизни, поэтому дом для меня был убежищем, укрытием, где я мог расслабиться и окунуться в любовь и безопасность личной жизни. На Джилл и наш совместный быт можно было положиться. Она давала всему смысл. Она давала смысл мне — давала нечто, о чём заботиться, что ждать с нетерпением. Она была кем-то, о ком заботиться и кого любить, и кем быть любимым и о ком заботились. Джилл и наш брак стали фундаментом моей жизни, и когда это было отнято, весь дом рухнул на меня. Я и раньше испытывал боль, но не такую. Это было жестоко и безжалостно — резало прямо до кости, до самой сердцевины того, кем я был. От такой раны не исцеляешься. Учишься жить с ней, не давать ей тебя убить, — но не исцеляешься.

Как по сигналу, зазвонил мобильный. По определителю я понял то, что уже подозревал. — Привет, — сказал я в ответ.

— Привет, это я. Просто хотела сообщить, что Лу покормлен и мы немного посидели. Он мурлычет, довольный как кот.

— Он скучает по тебе.

— Я тоже скучаю по нему. — Она прочистила горло. — В общем, он покормлен, так что…

Мёртвая тишина повисла между нами как выпотрошенный труп. Тишина. Я никогда не мог понять, люблю я её или ненавижу.

— Ты здесь? — спросила она наконец.

— Да, прости. — Я встал с кровати и подошёл к окну. В дожде и темноте там почти ничего не было видно. — Я снял комнату здесь в одном месте, должен увидеть Калеба завтра.

— С ним всё в порядке?

— Насколько знаю — да.

— А ты? С тобой всё хорошо?

— Тебе не всё равно?

— Не могу представить, зачем бы я спрашивала, если бы было всё равно.

Я крепко зажмурил глаза, пытаясь отогнать воспоминания. — Я буду в порядке, — сказал я ей. — Если я выжил в последние несколько месяцев, то переживу всё что угодно.

— Мне тоже было нелегко, знаешь ли.

— Ты сама этого хотела, Джилл, не я.

Я слышал, как она дышит в трубку, и представил, как она закрывает глаза и пальцами свободной руки щиплет переносицу — что она так часто делала в моменты стресса или раздражения. — Ладно, я не хотела вступать в серьёзный разговор.

— Знаю. Боже упаси, правда?

— Я просто спросила, всё ли с тобой в порядке, я беспокоюсь о том, что за чёрт ты там делаешь с Калебом, и — знаешь что — забудь, мне и так нужно уходить, у меня дела дома. Зайду ещё раз завтра и…

— Джилл, — услышал я себя, рука сжала трубку до боли, — мне нужно…

Она ждала — может быть, в надежде, что я найду нужные слова.

Я надеялся так же отчаянно и вместе с ней — но они так и не пришли.

— Мне надо идти, — сказала она тихо.

— Вернусь как можно скорее.

— Осторожнее. Калеб — он болен, Деррик. Он опасен.

— Калеб и мухи не обидит.

— Но ведь ты не муха, не так ли?

Как ни горько это признавать, это был самый длинный и цивилизованный разговор с женой за многие месяцы. Говорить по телефону всегда было немного легче, полагаю, — шрамов не видно так, как в лицо, — но боль, причинённую друг другу, всё равно слышишь и чувствуешь, потому что носишь её с собой всегда. Я поймал себя на том, что тоскую по временам, когда нам было хорошо, — когда, скучая по Джилл, я мог найти утешение в знании, что это всегда только вопрос времени, прежде чем снова окажусь в её объятиях, в безопасности её любви. Теперь она казалась потерянной для меня за непреодолимыми расстояниями — живой, но недосягаемой.