Грег Гифьюн – Грёзы Тряпичника (страница 6)
Я оглянулся на полосу и старую ветшающую эстраду, нависавшую над пляжем. Концерты давались здесь годами — перед сотнями людей, сидевших на одеялах или в пляжных креслах. Это было когда-то счастливым местом, местом торжества и радости. Но никаких следов всего этого больше не существовало. Рядом с эстрадой, на бетонной стене большого здания, какой-то художник давным-давно нарисовал огромное панно с изображением нескольких культовых персонажей поп-культуры. Их глаза смотрели на меня сверху вниз как присяжные, уже вынесшие приговор, — и, пожалуй, так оно и было.
Я шёл вдоль берега, высматривая укромные места — улики, которые могли бы указать на то, что Калеб в какой-то момент побывал здесь, может быть, жил на пляже или как минимум ночевал здесь. На дальнем конце пляжа, за цементным душем, которому, судя по виду, не было никакого дела до своего предназначения уже несколько десятилетий, я обнаружил старый и потрёпанный пластиковый плащ-дождевик. Рядом с ним были разбросаны несколько пустых банок из-под печёной фасоли, пустые бутылки из-под спиртного и множество окурков. Я присел и откинул один угол дождевика. Рядом лежал короткий кусок резиновой трубки, большей частью сгнившей, — рядом с использованной книжкой спичек и старой ржавой ложкой с отогнутой ручкой. На ковше ещё оставался осадок. Полагаю, каждый сдерживал своих демонов как мог. Я пил слишком много. Калеб наполнял вены героином и уплывал в миры, где ничто из этого дерьма не имело значения. И Тряпичник тоже питал свои пристрастия.
Я встал и закрыл глаза, пытаясь собраться, — но видел лишь кровь и слышал лишь крики.
Я открыл глаза, представил себе Калеба здесь — скорчившегося под дождём в этом разорванном дождевике, дрожащего и пытающегося пережить ночь. Господи Боже, — подумал я, — как это случилось? По правде говоря, он умирал уже давно, чах, пока я слушал его дыхание через километры телефонного провода. Я принимал звонки среди ночи, слушал его пьяный, одурманённый бред, давал ему понять, что мне до него есть дело, и изо всех сил убеждал его пойти в реабилитацию — но в итоге я так и не вмешался. Дождь не прекращался, промачивая меня до костей, пока я заставлял себя вспоминать то, что так старался забыть. Например, те случаи, когда он звонил среди ночи и шёпотом говорил мне, что Тряпичник убивает его, забирает его душу по кусочку, или тот полдень, когда мне позвонил незнакомец из Нью-Йорка и сообщил, что нашёл Калеба бредущим по Центральному парку в слезах — потерянного, растерянного и до такой степени в отключке, что тот забыл, где живёт. В приступе истерики Калеб каким-то образом вспомнил мой номер мобильного и дал его женщине, которая пожалела его и спросила, может ли помочь. Разумеется, она понятия не имела, что звонит кому-то в Массачусетс, и поняв, что я не могу просто сесть в машину и приехать за ним, была так добра, что взяла у меня адрес и посадила его в такси. Когда я настаивал, чтобы она позволила мне возместить ей стоимость поездки, она отказалась и пообещала позаботиться об этом. На следующий день я позвонил Калебу домой, и он ответил, словно ничего не произошло. Он понятия не имел, как добрался домой, не помнил инцидента в парке и не имел ни малейшего представления о том, как ему повезло, что его нашёл такой добросердечный человек. Мне следовало тогда же силой заставить его обратиться за помощью. Мне следовало его спасти. Вместо этого я всё глубже погружался в собственные проблемы и убеждал себя, что с ним всё будет в порядке.
Только ему не было в порядке. Никогда и не было.
Откуда могли мы знать тогда, столько лет назад, что несколько десятилетий спустя умный, уверенный в себе и острый на язык молодой человек, которым был Калеб, превратится в не более чем финал дурного сна — безнадёжного наркомана, тонущего в собственной скорби и кровавых бредовых видениях? Хотя тогда люди могли бы более уверенно отвести такую судьбу мне, хотя я так и не нашёл Шангри-Ла, в котором все мы уверены, что наше будущее непременно скрывает, — я, пожалуй, справился лучше, чем Калеб. Но это было не бог весть что. И игра ещё не была закончена.
Я посмотрел за край пляжа — на участок леса, примыкавшего к нему. В нескольких милях за деревьями начинался городской район. Лес напомнил мне тот, что был дома, и калебовы шёпоты сквозь время — один послеполудень, когда мы прогуляли школу и сидели в лесу, разговаривая. Отец Калеба застал его за рисованием в одном из блокнотов и среагировал на гомоэротические рисунки, которые набрасывал его сын, без особого самообладания. Криков, по всей видимости, оказалось недостаточно, и этот маленький ублюдок протащил Калеба за шкирку из одного конца дома в другой, объявляя остальным членам семьи, что Калеб рисовал «педерастические картинки». Оскорблённый и избитый, Калеб убежал из дома и провёл ночь в лесу неподалёку. Я нашёл его там на следующее утро — он сидел на поляне, измотанный и осунувшийся.
— Почему это должно быть именно так?
— Не должно.
— Не могу дождаться, когда уберусь отсюда — из этого города и от всех, кто в нём есть.
У меня были другие проблемы, но я мог его понять. Я тоже хотел выбраться. — Слышу тебя.
— Иногда мне интересно, смогу ли я дожить до выпускного, — сказал он мне.
— Может, нам не нужно.
Он посмотрел на меня и улыбнулся так, как нередко улыбался, когда я говорил что-то, что казалось ему по-детски смешным. — Разумеется нужно. Нам по шестнадцать, мы без гроша и живём дома. О, да, небо предел! Возможностей — тьма!
— Хочешь, я схожу к тебе домой и набью морду твоему карлику-папаше?
— Он не знает, что делает. — Калеб неловко пожал плечами и отвёл взгляд, глаза влажные. — Он… он не понимает, думает, что я болен, он…
— Не защищай его, Калеб.
— Он мой отец.
— А ты его сын. Тебе и так хватает дерьма в школе и везде.
Он вытер глаза, выдавил улыбку и сказал: — Давай просто напьёмся, ладно?
— Почему бы нам не уехать?
— Что ты имеешь в виду?
— Прямо сейчас, сегодня, почему бы нам просто не уехать?
— О чём ты?
— Давай пойдём домой, возьмём все деньги, которые у нас есть. Упакуем несколько вещей, сядем в мою машину и просто уберёмся отсюда раз и навсегда.
По лицу Калеба прошла волна эмоций, прежде чем он ответил. — И куда мы поедем? Что будем делать? — Он захлопал в ладоши и засмеялся. — Ты умора! Что с тобой? Мы не можем просто убежать.
— Зачем мы остаёмся? Подумай об этом. — Я сел рядом с ним. — У никого из нас нет здесь будущего. Просто садимся в машину и едем. Едем так далеко, как только сможем.
— И потом?
— Находим работу, снимаем жильё, живём нормально, как другие люди.
Явно борясь с улыбкой, он сказал: — Ты мне делаешь предложение?
— Иди ты, идиот, — засмеялся я.
— Это хорошая мечта, — сказал он тихо, — но только мечта, Деррик. Мы ещё технически несовершеннолетние. Далеко мы не уедем, прежде чем нас вернут, а потом представь, насколько всё станет хуже.
— Я сделаю это. Если ты согласишься, я сделаю это прямо сейчас, сегодня.
Он смотрел на меня немного. — Ты правда серьёзно, да?
— Валим отсюда, чувак. Просто уедем.
Через несколько коротких недель произойдут первые убийства и всё изменится навсегда. Но в те немногие последние дни невинности всё казалось возможным. Мы были ещё молодыми, ещё детьми, ещё способными на всё.
По сей день я не мог не думать о том, что было бы, как по-другому могла сложиться наша жизнь, если бы он согласился на мой нелепый план.
— Всё будет хорошо, — заверил он меня в тот день. — Вот увидишь.
Через несколько дней начались его кошмары.
Дождь ударил мне в лицо, возвращая в Шеппард-Бич. Насквозь промокший и замёрзший, я отвернулся от леса и зашагал к полосе.
К тому времени как я добрался до эстрады, увидел, что меня ожидает полицейский автомобиль.
* * * *
Припаркованный на краю полосы, он стоял во всём своём устрашающем великолепии; дворники беспорядочно метались туда-сюда под дождём, интерьер машины был скрыт тьмой.
Я вышел с пляжа на полосу и направился обратно к бару. Как я и предвидел, машина медленно задала назад, а потом поползла следом. Я шёл прямо по середине улицы в обычном темпе — машина в десятке или около того метров позади, двигатель урчит над ветром и шипящим дождём, надвигается как хищник. Уже много лет меня не трогали копы, но вместо того, чтобы обернуться и вопросительно посмотреть назад — чего, я знал, и добивался водитель, — я шёл так, словно не знал, что он там. Место Спиффи было закрыто и заперто, и огни, горевшие лишь несколько мгновений назад в немногих ещё работающих заведениях, все до единого потухли. Я продолжал двигаться, пока не достиг бара.
Оказавшись внутри, я стряхнул дождь с куртки и посмотрел на Мэгги — она стояла за стойкой и смотрела очередной сериал. Чуть заметно кивнув подбородком на окно за моей спиной, она сказала: — На хвосте пятёрка, приятель.