Грег Гифьюн – Грёзы Тряпичника (страница 5)

Порыв ветра с недалёкого океана принёс с собой безошибочный аромат жирной еды. Я пошёл по запаху и вышел к киоску с едой, встроенному прямо в фасад соседнего здания. Вдоль прилавка тянулся ряд закреплённых табуретов; за ним виднелась решётка-гриль и кухонная зона. За прилавком стоял коренастый широкогрудый мужчина в заляпанном фартуке и бумажном колпаке, наблюдавший за мной маленькими тёмными глазами, руки в боки.

Я перешёл улицу и укрылся у стойки. Большой навес нависал над стойкой, давая надёжную защиту от дождя. При ближайшем рассмотрении хозяин оказался лет пятидесяти — оливковая кожа и пышные усы. Вылитый Супер Марио. Он улыбнулся, обнажив крупные квадратные зубы. — Здравствуйте, господин Мужчина!

Я ответил улыбкой и присел у стойки. Что-то шипело на большой решётке за его спиной — я не мог разобрать что. — Дождик у вас знатный.

Мужчина кивнул, покосился на небо. — Это полное дерьмо. Обещают дождь на несколько дней. Нехорошо.

Я попытался определить акцент. Он звучал как смесь арабского и русского. — Можно кофе?

— Да, дорогой друг! — Он схватил кофейник с полки за спиной, налил в пластиковую кружку и подвинул ко мне. — Ты есть тоже, да? — Он указал на меню на доске, висевшей за ним, и засмеялся. Живот затрясся. — Тебе нравится колбаса? Хорошо! Я делаю тебе колбасу с перцем и луком! Уже давно готовится, так что получишь быстро. Ещё картошка. Всё по одной цене.

Я устало кивнул. — Да, ладно, давайте что есть.

Низкий рокот выделился из шума дождя и нарастал. Я откинулся назад и посмотрел в сторону дальнего конца полосы, где полицейский автомобиль медленно проезжал мимо.

— Копы, — проворчал мужчина. — Я живу в Шеппард-Бич пятнадцать лет, веду своё дело, да? Даже летом копы появляются только если неприятности. Теперь людей убивают — и им не всё равно. Полное дерьмо, эти копы.

Я смотрел, пока полицейская машина не скрылась за углом, а потом повернулся обратно к мужчине, который принялся гонять по решётке несколько толстых сосисок и кучи перца с луком металлической лопаточкой. Еда шипела и потрескивала, запахи поплыли ко мне. Я нашёл любопытным, что, хотя я был явным чужаком и одним из немногих людей здесь в то время, когда практически никаких причин быть здесь не было, ни Мэгги, ни этот человек не спросили меня, почему я приехал. По-видимому, в таких местах, как Шеппард-Бич, люди не задавали подобных вопросов — даже в то время, когда в их среде находился убийца. Местные, конечно, были привычны иметь дело с изнанкой общества, и хотя в действительности, наверное, редко что-то упускали из виду, как Мэгги недвусмысленно дала понять, они как будто по некоему негласному кодексу делали вид, что никогда ничего не видят и не слышат. И вопросов не задают.

— Да, слышал об этих убийствах в новостях, — сказал я ему. — Ужасное дело.

Мужчина опустил корзину с картошкой в горячее масло. — Убитый мужчина был мой друг, — сказал он угрюмо. — Хороший человек, старый человек. Никому ничего плохого никогда не делал. Восемьдесят лет. Здесь с самого начала. Был метрдотелем в гостинице в старые времена. Он ел здесь всё время, мы сидели, пили кофе, ели яйца и разговаривали. Он гулял по пляжу каждое утро, возвращался в коттедж, и какой-то сволочь его убил. Найти бы этого ублюдка. Придушил бы гада.

Не зная, что ещё сделать, я поднял кружку в знак поддержки. — Вторая жертва тоже местная, да?

— Женщина из города. — Он насыпал перец и лук в булочку для хот-дога. — Её я не знал. Она приехала из города рисовать пляж. Нашли мёртвой на песке, разорвана в клочья. Молодая женщина с семьёй. Когда она умерла — копы зашевелились. Новости трубят как про большое событие, да? Копы везде, и ФБР, может быть, едет тоже.

Я наблюдал, как он водрузил толстую почерневшую сосиску поверх перца с луком, потом сдвинул всё это на бумажную тарелку и поставил передо мной.

— Никакого понятия, кто это сделал и зачем?

Мужчина покачал головой. — Я думаю, убийца приехал сюда и прячется, потом убивает этих людей и убегает как трус. — Он вытащил корзину из фритюра, стряхнул лишний жир и высыпал горку картошки-фри с рифлёными краями на мою тарелку. — Пять пятьдесят.

Я протянул ему двадцать долларов и откусил от бутерброда. Было совсем неплохо.

— Верн, — сказал мужчина, возвращая мне сдачу, — он был хороший человек. Он был мой друг. Он не заслуживал умереть вот так, выпотрошенным в своём доме как свинья, да? Верн никому не причинял вреда, он был мягкий человек. И та женщина — у её мужа теперь нет жены, а дети без матери. Это неправильно, дорогой мой, это неправильно. — Он, казалось, немного подумал над сказанным, затем ткнул в меня толстым пальцем. — Кто это сделал, тот заплатит перед Богом. От Бога никому не уйти. Даже Дьявол такого не может.

Я взял салфетку из ближайшей подставки и промокнул струйку жира на подбородке. — Я приехал сюда встретиться со старым другом.

Мужчина посмотрел на меня как будто впервые, его маленькие глазки потемнели и стали вдруг более пристальными, нежели комичными. Я ожидал какого-то ответа, но его не последовало.

— Не знаю, приехал ли он уже, — продолжил я. — Может, вы его видели.

Он молчал, пока я жевал ещё один кусок бутерброда, запивал глотком кофе, называл имя Калеба и описывал его. Ещё до того, как я закончил, я понял, что мужчина его видел, но говорить мне об этом бесплатно не собирается.

Я подтолкнул сдачу обратно к нему. — Оставьте себе. В качестве чаевых.

Он осторожно взял деньги, и немного погодя сказал: — Я видел этого человека. Позавчера он пришёл и пил кофе. — Как будто в поисках вдохновения, мужчина небрежно потёр живот. — Ваш друг, — сказал он, взяв два пальца и постучав по сгибу руки, — он принимает наркотики, да?

Хотя не должен был, его вопрос застал меня врасплох. Я поковырял несколько картошин, чтобы выиграть время. — Не знаю, я давно его не видел.

— Он выглядит как бездомный, наркоман, да? Больной, как будто нужна помощь, надо в больницу. Я думаю, он спит на пляже. Он говорит мне, что копы пристали к нему, дают жару, так что, может, он уже уехал, я не знаю. Копы придираются к нему, потому что он бродяга. Он не убийца, слишком слабый и больной. Дерьмо, эти копы, ни хрена не знают.

— Если вы снова встретите его, скажите ему, что Деррик здесь и снял комнату у Мэгги на полосе?

— Если увижу этого человека, скажу ему.

— Спасибо. — Я протянул руку. — Кстати, я Деррик.

— Спиффи, — сказал он, и в ответ на мою озадаченную реакцию указал на свою вывеску. — Это «Гриль Спиффи», видишь? Я — Спиффи.

Мне хотелось засмеяться, но я улыбнулся и пожал ему руку вместо этого. Хватка была сокрушительной. Боль напомнила мне, зачем я здесь, и любая возможность юмора испарилась.

Гром прокатился вдали, где-то далеко над океаном. Дождь не прекращался, и тучи над головой становились всё гуще, оставляя полосу тёмной и ещё более зловещей, чем прежде. Я подумал о Джилл, которая была дома в облегающем чёрном платье и на каблуках, подумал о Луи, который сидит в коттедже и глядит в стеклянные двери на птиц и белок, скачущих по заднему двору. И подумал об этом бедном маленьком крольчонке. Я доел бутерброд, допил кофе и наблюдал за Спиффи, занятым делом. Наконец я крутанулся на табурете и устремил взгляд на конец полосы, на песок и разбивающиеся волны Атлантики за ней, и подумал о его друге Верне и о молодой жене и матери, чьё растерзанное тело нашли внизу на пляже.

Мне нужно было найти Калеба, и сделать это быстро. Хотя было лишь вопросом времени, когда произойдут новые убийства и подключатся федеральные следователи, минули долгие годы с тех пор, как случились первые убийства, и даже эксперты ФБР вряд ли смогут связать эти преступления с теми, прошлыми, или иметь для этого реальные основания. Кроме того, оба свидетеля, которые мельком видели бродягу-убийцу столько лет назад, описали его как человека лет пятидесяти с небольшим — это значит, что сейчас ему было бы около девяноста, а для безумца, который якобы запрыгивает на ходу на поезда и зверски расправляется с жертвами, этот возраст никто не воспримет всерьёз. Всё же последнее, что мне было нужно, — это место, кишащее федералами, потому что, хотя этот убийца, конечно, не мог быть легендарным Тряпичником, как не мог быть тем же самым человеком, который терроризировал наш городок в далёком прошлом, это было необычное наваждение — оно никогда таким и не было — и он был необычным призраком.

Он был многим, но человеком — не одним из них.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

На пляже, на песке, под открытым небом, буря была хуже — яростнее, ветер тяжелее. Я брёл по мокрому песку и остановился возле частично занесённого клубка жёлтой полицейской ленты, дальний конец которой трепетал и извивался на ветру как живое существо. Я застыл. Здесь произошло второе убийство. Молодая женщина была зарезана здесь, прямо там, где я стоял. Она была лицом к лицу с убийцей, со злом, преследовавшим Калеба и меня на протяжении десятилетий. Здесь, прямо здесь, она, скорее всего, молила о пощаде — и пока он кромсал её, рубил и терзал её плоть. И она смотрела, как Тряпичник убивает её, — живые глаза широко раскрыты, видящие всё: каждый всплеск крови и телесной жидкости. Здесь, прямо здесь, она упала на песок и сделала последний вдох. Мне было интересно — она смотрела на море, когда умерла? Волны, разбивающиеся о берег, — это последнее, что она когда-либо видела? В эти последние мимолётные мгновения думала ли она о своих детях, муже, о картине, над которой работала? Задавалась ли вопросом, как и почему это произошло? Испытывала ли она вину, грусть или гнев — или просто ужас и растерянность? Успела ли мельком увидеть Бога, пришедшего спасти её среди ослепительного сияния тепла и любви? Или её встретила более глубокая тьма — холодная, пустая и жестокая? Так или иначе, настоящее насилие было ужасающе окончательным, отвратительным недугом, от которого никто никогда не уходил целым, — потому что живые существа никогда не умирают без последствий. Мы лишь притворяемся, что это так.