Грег Гифьюн – Грёзы Тряпичника (страница 3)
В ту ночь луна не была полной, но близилась к тому, — она висела в чёрном небе, чуть освещая окрестности, ровно настолько, чтобы мы могли видеть, где находимся. Всё остальное было тенями и силуэтами, звуками, запахами и ощущениями. Прикосновениями.
Мы пересекли парковку, перемахнули через низкий деревянный заборчик, кое-как скреплённый тонкой проволокой и служивший разделителем между асфальтом и пляжем, и помчались по песчаным тропинкам, утоптанным в высокой дюнной траве бесчисленными туристами и местными жителями; всё вокруг двигалось в этом горячем ветре, покачивалось, жило и двигалось с какой-то странной грацией — точно стихийный танец под аккомпанемент жутковато свистящего ветра и шёпота волн, лижущих берег неподалёку.
Водитель пикапа подрезал меня, и мои мысли вернулись на дорогу. Но вскоре снова унеслись прочь — увлечённые манящими руками Тряпичника, тянущимися из теней, пальцы узловатые и грязные, такие же жуткие, как его больной разум.
Раньше той ночью, много лет назад… в доме Калеба… Я стоял в ожидании у двери на кухне, испытывая неловкость — как всегда в его доме. Отец Калеба, немногословный человек, встретил меня коротким кивком, не отрываясь от газеты за кухонным столом; в воздухе ещё витал аромат недавнего ужина. Никогда не зная точно, чем тот занимался, я знал лишь, что это как-то связано со строительным бизнесом, но выглядел он скорее как полицейский из старого французского фильма. Безупречно одетый, подтянутый, невысокий — с маленькими глазками, тонкими усиками и пепельной кожей, крашеными чёрными волосами, зачёсанными назад со лба, — он казался неизменно подозрительным и неодобрительно настроенным по отношению ко мне.
Мать Калеба производила впечатление более открытое и устрашающее — пожалуй, из-за своего необычного роста, внушительного телосложения и громкого голоса. Женщину, которую многие описали бы как «крупнокостную», я никогда не видел иначе как в строгих платьях, на каблуках и в украшениях, которые она носила по дому как жена из какого-нибудь телесериала пятидесятых. В тот вечер она была занята загрузкой посудомоечной машины. Как обычно, она была разговорчивее и внешне общительнее мужа, но наш разговор больше напоминал допрос, чем беседу.
Родители Калеба были странной парой, это точно, но из некоторых историй, которые он мне рассказывал, я знал, что его домашняя жизнь с ними была чем угодно, только не комической.
— Тебе повезло, — говорил он мне. — Твоя мать и дедушка с бабушкой — хорошие люди. Я не могу дышать, не убедившись, что это отвечает одобрению моих родителей, которого, разумеется, я никогда не получаю.
Это была правда: Калеб и я происходили из очень разных семей, но он всегда ошибочно считал мою какого-то раем в условиях неполной семьи. Я был единственным ребёнком. У Калеба был старший брат и две старшие сестры. Моя мать, учительница в местной школьной системе, хорошо умела объяснять и в целом была открытой. Родители Калеба были холодными и нередко жёсткими. В подростковом возрасте мне давали огромную свободу. Калеб должен был воровать любую свободу, какую имел. На поверхности казалось (особенно другим детям моего возраста), что моя жизнь была в высшей степени счастливой. Но это было не так — потому что, хотя я знал и никогда не сомневался, что мать меня любит, она была занятой женщиной с занятой жизнью. Когда она находила для меня время, оно было искренним, но ограниченным, и только через многие годы, уже взрослым — в самом разгаре занятий по управлению гневом и встреч с моим психологом — я смирился с тем, что во многих отношениях был в пренебрежении. Для меня проблема всегда состояла в том, чтобы совместить любовь с пренебрежением. Так что, пока Калеб проводил время, желая, чтобы родители оставили его в покое, я так же много времени проводил, желая, чтобы мать заметила меня.
Как и я, Калеб был в школе более или менее одиночкой. Калеб был острый на язык и обычно вёл с обидчиками словесную войну, тогда как я склонялся скорее к физическому. Больше всего я уважал в нём тогда его удивительную способность отряхиваться, подниматься над всем этим, как птица, скользящая среди облаков, и смотреть на мир внизу грустными, но зоркими глазами. Я был пехотой, пешим солдатом прямо в гуще дерьма — не упускал ни единого повода для конфликта или того, что тогда считал праведным негодованием. Я был злым ещё тогда. Я боролся с этим большую часть жизни. Бывало, это помогало, бывало, обходилось мне дорого, но так или иначе я умел драться. Я никогда не был задирой, но не отступал ни перед кем и ни перед чем. Даже когда я был не в силах противостоять, получить взбучку было предпочтительнее бегства. И как я сам немало раздавал, так немало и получал, и даже во взрослом возрасте носил шрамы и отметины тех дней — в том числе сломанный нос и кусочек мизинца левой руки, утративший всякую чувствительность. Но то, чего большинство людей так и не поняли: я ненавидел эту сторону своей личности ничуть не меньше, чем те, кто был вокруг меня. То, что я умел и при необходимости не боялся конфликта, вовсе не означало, что мне это нравилось.
Калеба же, с другой стороны, я не видел ни в одной физической стычке ни разу в жизни. Это было лишь ещё одной областью, где мы были совершенно разными, что заставляло людей задаваться вопросом, как (и зачем) мы вообще подружились. Ответ крылся в том, что у нас было общего, самым глубоким из чего было родственное ощущение меланхолии и безнадёжности, ослабевавшее лишь в обществе друг друга.
Мы оба были потеряны — Калеб и я, — но по крайней мере в те дни мы могли быть потеряны вместе, и наша дружба быстро стала надёжным убежищем, на которое мы привыкли полагаться.
Когда движение замедлилось в тоннеле Каллахан и темнота сомкнулась вокруг меня, дневной свет сменился скудным искусственным под городом, — я вернулся к воспоминаниям о той ночи.
Как всегда, я услышал Калеба прежде, чем увидел его. Он вышел из своей комнаты, быстро спустился по лестнице и скользнул в кухню с видом показного безразличия, которому никто не верил — я меньше всего. Сложенный как пловец или, может быть, бегун, Калеб был высоким и долговязым, с длинными тонкими руками и ногами, узкой талией, узкой грудью и маленькими плечами, придававшими ему телосложение несколько женственное, но жилистое. Его легко можно было представить в тех старых мюзиклах тридцатых-сороковых годов — в смокинге, с тростью и цилиндром, — но в тот вечер он был в простой полосатой рубашке с аккуратно закатанными до локтя рукавами, джинсах и мокасинах. Его коротко подстриженные, разделённые пробором волосы были аккуратно причёсаны и ещё влажны после недавнего душа.
Когда он задерживался и мне приходилось ждать, пока он появится, это всегда ощущалось как ожидание свидания, и, кажется, никто не наслаждался этим больше самого Калеба. Я знал, что одной из главных причин, по которым его родители невзлюбили меня, было их подозрение, что между нами нечто большее, чем дружба, — ведь даже тогда было очевидно каждому, кто давал себе труд узнать Калеба поближе, что он гей. Хотя у меня в то время не было постоянной девушки, я был гетеросексуальным, уже встречался с несколькими девушками и потерял невинность более чем за год до этого. Но его родители видели лишь молодого парня, ожидающего их сына, и их сына, опьянённого всей этой ситуацией. Не могу сказать, что подозрения были необоснованными, — но их нетерпимость, предрассудки и общее непонимание собственного ребёнка оставляли меня к ним таким же холодным, каким они были ко мне.
— Каковы ваши планы на вечер? — спросила мать Калеба от раковины, держа только что ополоснутую тарелку наготове для посудомойки.
Не успел я ответить, как Калеб схватил меня за руку и вытащил за дверь. — Ужин и танцы! Спокойной ночи!
Когда мы уже сбегали по ступенькам и вваливались на подъездную дорожку, Калеб хохотал до истерики, а я изо всех сил старался не смеяться. — Они думают, что ты мой бойфренд! Разве не прелесть?
Оказавшись в машине, я посмотрел на него — тёмные глаза и угловатые черты призрачны в тусклом свете панели приборов. Он редко бывал так счастлив.
— Что? — спросил он.
Я почувствовал, как улыбаюсь. — Ничего, — вздохнул я, переводя рычаг в положение задней передачи. — Давай убираться отсюда.
— Мне нужно кое-что показать тебе сегодня ночью. — Улыбка Калеба угасла, и он умолк. Я понял тогда, что он говорит серьёзно. — Это важно.
— Что?
— Я разгадал это. Я знаю, где прячется Тряпичник.
Я выбрался из тоннеля и объехал город, направляясь на север, к Нью-Гэмпширу. Воспоминания о Калебе поблекли, уступив место более недавним. За прошедшие годы он утратил многое из своего блеска — как и я, — но перемены в нём были куда разительнее. Оставаясь таким же худым и долговязым, он лишился аккуратной короткой стрижки — вместо неё теперь были спутанные волосы чуть ниже плеч. Его руки покрывали рукава татуировок, а прежняя безупречная элегантность сменилась потёртыми джинсами, разношенными ботинками и футболками, что делало его похожим на выгоревшую рок-звезду; некогда яркие глаза потускнели и запали в тёмных кругах, и та искра жизни, которая когда-то притягивала меня к нему, давно угасла. Не видев его почти пять лет, я понятия не имел, как он теперь выглядит, но учитывая то, как он жил, за это время он наверняка опустился ещё глубже — и мне нужно было быть к этому готовым. И всё же меня беспокоило не то, кого я найду, когда приеду, а то, что найду. Осталось ли в нём что-нибудь? Во мне самом почти ничего не осталось — на что же мог рассчитывать Калеб?