Грег Гифьюн – Грёзы Тряпичника (страница 1)
ГРЁЗЫ ТРЯПИЧНИКА
Грег Гифьюн
«Как хотел бы я, чтоб ты умел плавать,
Как дельфины,
Как умеют дельфины плавать,
Хотя ничто Не удержит нас вместе —
Мы можем победить их
Навсегда и навсегда,
О, мы можем быть Героями Хотя бы на один день.»
— Дэвид Боуи, «Heroes»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В час заката длинные тени легли на землю передо мной — точно тайные тропы, проложенные деревьями, беспокойными духами и громадными тучами, угрюмо плывущими в вышине. Они манили меня вперёд, и я вышел к семейному участку. Место отмечал гранитный надгробный камень с высеченным именем РИЧЧИ. Из четырёх отдельных мест было занято лишь одно — моим отцом, умершим от рака много лет назад, когда я был ещё совсем малышом. Место справа от него предназначалось матери, которая была ещё жива, хотя и не здорова, — в доме долгосрочного ухода во Флориде. Два места по другую сторону камня были отведены для моей жены Джилл и для меня. По крайней мере, таков был замысел, когда мать их купила. Тогда мы с Джилл ещё были вместе, и мать ещё знала, кто она и где находится. За прошедшие годы столько всего изменилось, что в иные дни казалось, будто это была совсем другая жизнь.
Я некоторое время смотрел на камень, представляя себе отца так, как только и мог его знать, — по старым фотографиям и чужим рассказам. Потом перевёл взгляд на соседний участок, где были похоронены дедушка и бабушка.
Мягкий ветер прошелестел в деревьях на дальнем краю кладбища, зашевелил ветви и взволновал мёртвые листья, слежавшиеся в густые валы на земле.
Когда я был маленьким, дедушка рассказывал мне историю про Тряпичника. Немыслимо старый, скрюченный различными хворями, согнутый и переломанный артритом, Тряпичник ездил на дряхлой телеге, запряжённой лошадью, по улицам итальянского иммигрантского квартала, где вырос дед, и жутковато кричал «Тряпьё!» хриплым монотонным голосом — кнут в одной руке и ржавый колокольчик, ещё более старый, чем он сам, — в другой. Сначала дед слышал размеренный цокот подков по мостовой, а потом, очень медленно, телега сворачивала за угол в начале квартала — ветхая, трясущаяся, издающая всевозможные ужасные скрипы. Следом раздавалось эхо колокольчика. Как похоронный звон, оно возвещало о приходе Тряпичника, и его призрачный голос звал людей из домов — нести тряпки, газеты и всякий хлам на продажу. Старик был грязен и сам одет в лохмотья, и дед клялся, что у Тряпичника были глаза, которые не казались человеческими, — скорее глаза дикого кота, нежели человека, — горящие глаза, смотревшие сквозь него насквозь. «Никто ни до, ни после не смотрел на меня так», — говорил он.
Тогда дедушка был ещё совсем мальчиком, и стоило ему услышать приближение лошади, как его охватывала дрожь; когда же начиналась песня Тряпичника, он пускался бежать вдоль квартала и прятался в доме, пока старая телега медленно не скрывалась за углом в конце улицы, и звуки ржавого колокольчика и крики Тряпичника не растворялись позади в туманной дымке сумерек.
К тому времени, когда я родился — в начале шестидесятых, — Тряпичник и ему подобные в городах и посёлках по всей стране давно исчезли, отошли в историю и предания. Но дедушкины рассказы о нём были столь живыми (и нередко пугающими), что я никогда их не забывал. Помню, как мать и бабушка бранили деда за разговоры про Тряпичника, потому что для впечатлительного ребёнка вроде меня эти истории частенько оборачивались ночными кошмарами и громкими истериками после наступления темноты.
И он начал рассказывать мне про Тряпичника только тогда, когда мы оставались вдвоём или когда был пьян — а это, к прискорбию, случалось почти всегда. Дед нередко пропадал на несколько недель без всякого объяснения, а возвращался с таким видом, будто провёл это время в беспросыпном загуле — что, скорее всего, так и было. Но в те моменты, когда он бывал дома и сравнительно в ясном уме, он рассказывал мне, что Тряпичник последовал за ним из детства во взрослую жизнь, что он видел его в снах и кошмарах и даже сейчас — наяву, средь бела дня, — видит, как тот наблюдает за ним из-за угла, с другой стороны улицы или прямо стоит у него во дворе и медленно звонит в свой колокольчик, поглядывая на дом.
— Чего он хочет, дедушка? — спросил я.
— Он голоден, — ответил старик, глядя куда-то вдаль; годы муки и страха были выбиты на его и без того иссечённом морщинами лице. — Ему нужно есть, и он не остановится, пока не насытится.
— Что ест Тряпичник?
— Души, — ответил он, проводя дрожащей рукой по лбу.
Когда я спросил об этом мать, она терпеливо и с любовью объяснила, что дедушка болен и мне нужно это понимать, когда он говорит такие вещи. Я был ещё ребёнком и не понимал, что такое старческое слабоумие или алкоголизм; но в последующие годы, когда обе болезни продолжали опустошать разум деда, испуг и раскаяние на его лице сменились пустым взглядом, и что бы он ни говорил, всё отметалось как бред выжившего из ума старика.
До самого смертного часа дедушка клялся, что Тряпичник — это больше, чем страшный старик из его детства, что это нечто не вполне человеческое, преследовавшее его почти всю жизнь. «В этой жизни скрытого больше, чем явного», — сказал он мне однажды.
И он был прав.
С годами я то и дело думал о Тряпичнике и снова и снова прокручивал в памяти дедушкины рассказы о нём. Со временем они стали для меня больше чем пугающие истории из далёкого прошлого старика — они стали и моими воспоминаниями тоже. Хотя он так и оставался для меня загадкой, чем старше я становился, тем больше думал о нём как о человеке, а не как о чудовище, и начинал задаваться вопросом — кем он был на самом деле. Он ведь тоже был когда-то мальчишкой — с жизнью до того, как взобрался на ту гнилую телегу и начал бродить по кварталам, скупая тряпьё и пугая детей; у него были мечты и фантазии, страхи и радости, он испытывал изумление и любовь — как и все мы. Разве нет? Что же с ним случилось потом? Что привело его к той телеге, к грязи, к мусору, к этой роли в жизни? Хоть труд и был честным, эти реалии наверняка никогда не были его мечтами.
О чём же тогда он мечтал? Каковы были грёзы Тряпичника?
Когда я был подростком — всего через несколько месяцев после смерти деда, — в мой в остальном тихий городок пришло убийство, и мне показалось, что ответ у меня есть.
Притулившийся на южном побережье Массачусетса, мой маленький родной городок стал местом двух жестоких убийств. Первой жертвой стал знакомый мне человек средних лет — мистер Паттерсон. Он держал лавку со скобяным товаром и кормами на краю Мейн-стрит. Через несколько дней после того, как его тело обнаружили в магазине, была убита молодая женщина. Лаборантка учителя, переехавшая в город несколькими месяцами ранее и начавшая работать в местной средней школе, она была убита в своей постели в небольшой квартире в центре. В обоих случаях жертвы были чудовищно порублены, зарезаны и изрублены тем, что эксперты-криминалисты считали большим тесаком; тела выпотрошены и осквернены с такой яростью, что пресса окрестила убийства «убийствами в припадке ярости».
Преступления так и остались нераскрытыми, убийца не был пойман, но почти день в день год спустя всё повторилось снова. На этот раз жертвами стали мужчина средних лет, живший одиноко, и домохозяйка — она была убита всего через несколько минут после того, как проводила детей в школу на остановке автобуса через дорогу от дома.
И снова убийца растворился бесследно.
Лишь когда ФБР сложило воедино все части головоломки и обнаружило, что похожие убийства происходят вдоль определённого маршрута по всему Восточному побережью — вплоть до Флориды, — агенты выдвинули теорию: убийца, возможно, пользуется поездами, запрыгивает на них и переезжает из штата в штат, соскакивает на несколько часов, убивает и снова уходит на тех же поездах, что привезли его. Исчезая до того, как кто-либо успевал понять, что произошло, убийца за три года забрал тринадцать жизней в шести штатах.
Его видели лишь дважды, и оба описания сходились: бездомный, одетый в лохмотья. Разумеется, я прозвал его Тряпичником. Хотя он не вполне совпадал с образом из рассказов деда, безумный бродяга, рыскающий по железным дорогам и убивающий ни о чём не подозревающих обывателей, казался достаточно близким.
Тряпичник — или кем бы он ни был — так и не был пойман. Убийства прекратились сразу после того, как был установлен его способ передвижения, — почти как будто кто-то его предупредил. А может быть, в этом Тряпичнике было куда больше, чем кто-либо понимал, — совсем как дед всегда и утверждал.
В те дни мой лучший друг Калеб и я были одержимы этими убийствами. Я поделился с ним дедушкиными историями, и он был так же заворожён ими в подростковом возрасте, как я был ими — в семь-восемь лет. Нам обоим не составило никакого труда связать одно с другим и поиграть с возможностью того, что дед был прав с самого начала; пока весь остальной город захлёстывала волна паники, мы с Калебом стали одержимы поисками правды за убийствами. Нам тоже было страшно, конечно, но вместо того, чтобы запереться в четырёх стенах, как делали многие, мы часто слонялись вдоль железнодорожных путей, пересекавших город и окрестные леса, выискивая улики, надеясь разгадать тайну бродяги-убийцы или хотя бы мельком увидеть его на рельсах — с окровавленным тесаком в руке и теми жуткими глазами, уставившимися на нас с самого края преисподней.