Грант Аллен – Британские варвары (страница 2)

– О, благодарю вас, – ответил незнакомец с почтительной вежливостью, снова очаровавшей Филипа своей изящной выразительностью. – А не будете ли вы так любезны показать мне дорогу. Видите ли, я пока совершенно не ориентируюсь в этой стране.

– С удовольствием, – отозвался Филип, обрадовавшись возможность разгадать загадку того, откуда ему на голову свалился этот турист. – Я как раз направляюсь в ту сторону и могу довести вас до её дверей. Всего несколько шагов. Так вы в Англии впервые?

Приезжий улыбнулся странно сдержанной улыбкой. Он был молод и красив.

– Да, я впервые в вашей Англии, – ответил он угрюмо тоном того, кто желает избежать неловких разговоров. – По сути, я чужестранец. Прибыл только сегодня утром.

– С континента? – допытывался Филип, слегка приподняв брови.

Незнакомец снова улыбнулся.

– Нет, не с континента, – пояснил он с томительной уклончивостью.

– Не подумал бы, что вы иностранец, – продолжал Филип вкрадчиво многозначительным тоном. – Я имею в виду, – добавил он после минутной паузы, за время которой собеседник ничего нового по собственному почину не заявил, – что вы говорите по-английски как англичанин.

– В самом деле? – удивился незнакомец. – Что ж, я рад. Это значительно облегчит мои сношения с вами, англичанами.

К этому моменту любопытство Филипа раззадорилось до крайности.

– Так вы утверждаете, что вы не англичанин? – переспросил он с лёгким природным сомнением в голосе.

– Нет, я не совсем тот, кого вы назвали бы «англичанином», – ответил незнакомец, словно совершенно не обращал внимания на столь неуклюжие попытки выяснить подробности его прошлой жизни. – Я уже сказал вам, что я чужестранец. Хотя дома мы всегда говорим по-английски, – добавил он после раздумья, будто готовый снизойти до всей прочей информации, какую мог позволить себе раскрыть.

– Уверен, что вы не американец, – продолжал Филип непоколебимый в стремлении докопаться до истины в наболевшем вопросе сразу же, как только тот возник, и пользуясь ситуацией, сочетающей сдержанность и вежливость.

– Нет, я точно не американец, – ответил незнакомец с мягкой учтивостью в тоне, заставившей Филипа постесняться грубости своих расспросов.

– И не колонист? – снова спросил он, отказываясь понимать намёк.

– И не колонист тоже, – резко оборвал его чужестранец.

Тут он замолчал, предоставив Филипу трудную задачу продолжения беседы.

Сотрудник государственной службы Её Британского Величества отдал бы всё, чтобы откровенно заявить ему в эту минуту:

– Ну, раз вы не англичанин и не американец, не колонист, но чужестранец, и при этом говорите на английском, как носитель, и всегда на нём говорили, за кого, ради всего святого, вы хотите, чтобы мы вас принимали?

Однако он с трудом сдержался. В этом незнакомце было нечто, что инстинктивно подсказывало: приставать с расспросами к нему будет гораздо безтактнее, нежели к любому, кого Филип встречал прежде.

Некоторое время они шли дальше вместе. Всю дорогу незнакомец любовался золотыми прядями ракитника, упивался пряным ароматом сирени и рассуждал о причудливости и прелести дачных домиков. Филип тоже находил их симпатичными (вернее, импозантными), однако со своей стороны никак не мог понять, откуда тут взяться «причудливости». Более того, он воспринял подобное определение как оскорбление столь респектабельного района: ибо быть причудливым значит быть живописным, а быть живописным значит быть старомодным. Однако голос и манеры незнакомца оставались столь благоугодными, почти чарующими, что Филипу не хотелось расходиться с ним по абстрактной теме определительного эпитета. Кроме того, нет ничего безусловно оскорбительного в том, чтобы назвать дом причудливым, хотя сам Филип наверняка бы предпочёл, чтобы резиденции достойных семейств здешнего аристократического района описывались в выражениях аукционеров вроде «впечатляющие», «благородные», «видные» или «важные».

До дверей мисс Блейк оставалось всего ничего, когда чужестранец на секунду замешкался. Он вынул из кармана брюк пригоршню мелочи, золотой и серебряной вперемежку.

– Ещё один вопрос, – сказал он с той же милой улыбочкой на губах. – Простите мне моё невежество. Какая из этих монет фунт, а какая – соверен?

– Так фунт и есть соверен, – поспешно ответил Филип, улыбаясь истинно британской улыбкой неподдельного изумленья оттого, что кто-то не знает незначительной подробности той жизни, которой всегда жил.

Вообще-то он сам с той же простотой задался бы вопросом, какая разница между монетой в двадцать франков, наполеоном и луидором, или поспорил бы на тему точного числового соотношения между двадцатью пятью центами и четвертью доллара. Однако тут речь, знаете ли, о монетах иностранных, в которых не каждый обязан разбираться, если только он ни пожил в стране, где они в ходу. Все же остальные являются британскими и необходимы для спасения. Это чувство в глубоко провинциальной английской натуре инстинктивно. Ни один англичанин никогда по-настоящему не может осознать того простого факта, что для иностранцев Англия – государство иностранное. Если иностранцы случайно выказывают невежество по отношению к малейшему проявлению английской жизни, он считает их незнание глупым, детским и нисколько не схожим с его собственным естественным невежеством по отношению к абсурдным порядкам чужих народов.

Похоже, чужестранец заранее распознал эту любопытную особенность ограниченного английского интеллекта, поскольку слегка покраснел, ответив:

– Разумеется, я знаю вашу валюту с точки зрения арифметики: двенадцать пенсов составляют один шиллинг, двадцать шиллингов составляют один фунт…

– Разумеется, – эхом отозвался Филип тоном полной убеждённости. Ему никогда бы не пришло в голову хоть на мгновение засомневаться в том, что все интуитивно знают эти убогие основы священной британской денежной системы.

– Однако ж это исключительно нелепые единицы стоимости для любого знакомого с десятичной чеканкой: настолько неразумные и нелогичные, – мягко продолжал незнакомец, переворачивая монетки с неопределённым видом недоверия и неуверенности.

– А теперь я прошу простить, – сказал Филип, вытягиваясь по струнке и не веря собственным ушам (он был официальным представителем правительства Её Британского Величества и не привык к подобному кощунству). – Правильно ли я вас понял? Вы считаете фунты, шиллинги и пенсы ? меня неразумными

Он сделал ударение на последнем слове, что должно было породить ужас в груди незнакомца. Но почему-то не породило.

– Ну конечно же, – продолжал тот с невозмутимой кротостью, – никакого порядка или принципов, знаете ли. Никакой рациональной связи. Простой пережиток варварства. Двадцатка и дюжина. Двадцатка – это один человек: десять пальцев на руках и на ногах. Дюжина – это один мужчина в ботинках: пальцы и ступни вместе. Двенадцать пенсов составляют один шиллинг. Двадцать шиллингов – один фунт. Как всё запутано! А система обозначений чего стоит – абсурд! Какая из них полкроны, а какая – флорин, не подскажете? И какова их соответствующая стоимость в пенсах и шиллингах?

Филип по очереди брал монеты и давал пояснения. Тем временем чужестранец воспринимал информацию с очевидным интересом, как путешествующий по тому огромному тракту, что зовётся «заграница», обращает внимание на обычаи и повадки какого-нибудь дикого племени, что обитает в пределах своих рубежей. Он со всей серьёзности заворачивал каждую монету в бумажку и по мере того, как инструктор их называл, писал на ней название и стоимость исключительно красивым и разборчивым почерком.

– Видите ли, тут всё так путано, – пояснил он, а Филип наградил эту детскую затею очередной британской улыбкой превосходства и снисходительности. – Деньги не обладают согласованностью и порядком сами по себе. Но на этих странно не связанных между собой монетах даже не позаботились указать их стоимость словами или цифрами.

– Все знают, как они называются, – небрежно ответил Филип.

Хотя на мгновение новизна этой мысли застигла его врасплох. Он почти признался себе в том, что люди, которым не повезло родиться иностранцами, испытывают поначалу лёгкую сложность в подобной системе без опознавательных знаков. Но ведь нельзя же ожидать, чтобы всю Англию регулировали ради иностранцев! Правда, вообще-то однажды, когда Филип посетил Рейн и Швейцарию, он всю дорогу от Остенда до Гринделвальда ворчал на эти самые десятичные монеты, которыми незнакомец как будто восхищался, и никак не мог взять в толк, какого дьявола Бельгия, Германия, Голландия и Швейцария не смогли договориться между собой о единой чеканке. Британскому туристу стало бы гораздо удобнее. Ведь британский же турист не иностранец.

На ступеньках крыльца «меблированных апартаментов для семей и джентльменов» мисс Блейк незнакомец снова остановился.

– Ещё один вопрос, – заявил собеседник тем же лощёным тоном, – если я не слишком злоупотребляю вашим временем и терпением. – На какой срок – поденно, помесячно, на год – обычно снимают жильё?

– Понедельно, разумеемся, – ответил Филип, сдержав широкую улыбку полнейшего удивления от столь детского недомыслия этого мужчины.

– И сколько мне придётся платить? – спокойно продолжал чужестранец. – У вас есть по этому поводу какое-нибудь фиксированное правило?