Граниил Орлов – Фонтан (страница 70)
Рощин ехидно заулыбался и задёргал ногой.
– А то… Кому же ещё это может понадобиться, как не ему…
В камине загорелся огонь, Колосов задумчиво посмотрел на пламя.
Громм в этот момент заварил чай.
Рощин резко поднялся с кресла и сверкающими от пламени глазами прошипел Колосову:
– Не дрейфь, Ярик… Всё у нас идёт по плану. Через две недели на новогодней вечеринке выведем Рудака твоего на «чистую воду», с ним и Исаковского заставим сознаться в убийстве Марины.
Колосов будто не дослушал последних слов.
Он неожиданно подорвался от камина и подбежал к Громму, увидев как тот сам разливает чай.
– Уважаемый мой писатель, что же вы это… Пристыдили, ай-ай… Позвольте, ну что же вы?!
И занервничав, покраснев и заёрзав у стола, в непривычной для себя роли, он стал быстрыми движениями доставать банки с мёдом, малиновым вареньем и плетёную корзинку с пряниками и печеньем. У него дрожали руки, так что одна из стеклянных банок выскользнула и с недовольным бренчанием разбилась о пол.
Колосов громко закричал и принялся под крики встающего с кресла Рощина собирать осколки руками.
Сильно зарыдав, он закрыл кровавыми от порезов руками лицо. Неожиданно, он стал жалким и беззащитным, дрожа, как забитое животное.
– Ярик!
Рощин кричал и обнимал своего друга детства.
– Прости меня, я забыл…
Оправдывался он глухим голосом.
Громм стоял рядом, впервые за всё время его лицо приняло суровый вид и как будто постарело.
– Когда Создатель сотворил человечество, он заплакал… – только и произнёс этот загадочный человек, подойдя к Колосову и Рощину и крепко обнимая обоих.
Прошло две недели.
Ранним утром, едва лучи зимнего солнца яркими рысями блеснули в достраиваемой части дома на холме, в мастерскую громко постучали.
Человеком в овечьем тулупе, в шапке-ушанке, с охапкой дров в руках, был Громм.
По привычке он проснулся в пять утра, и пока было темно, отправился вниз, к самому озеру.
Там, разведя костёр и пробив маленьким топориком небольшую корочку льда в проруби, он окунался, перед этим подготавливая дыхание.
Посреди проруби лежало огромное бревно – погружаясь в ледяную воду с головой, Громм выныривал, держась за него, затем вновь скрывался под водой. Таких погружений у него было около пяти, после чего он выползал из воды и настраивал дыхание, делая гимнастику. То и дело, сгибаясь и разгибаясь, он тщательно старался не прикладывать свои мокрые длинные волосы и бороду ко льду, поскольку те начинали намертво примерзать. После этого, разогревшись и одевшись, он пил настой из сосновых иголок вместо чая и медитировал, сидя у костра.
Подобные процедуры у писателя были постоянными, с тех пор как он начал жить у Колосова в мастерской, в доме на холме. Ему нравилась окружающая местность, а огромное удовольствие он испытывал, когда сидел в комнате, в кресле, и под классическую музыку редактировал и дополнял свои тексты.
Он нравился Колосову и был ему необычайно интересен. Часто, сидя напротив камина, в креслах тет-а-тет, они периодически беседовали, открывая в себе новые грани.
Стояли декабрьские предновогодние морозы.
Часто в мастерскую приезжали Рощин с Каминской, которая после первого неудачного общения с Колосовым постепенно ужилась с ним, и даже немного начала понимать его и принимать таким, как есть. Когда они приезжали, то репетировали – с горячностью, присущей всем молодым людям, задором и весельем.
Даже Громм, который постоянно был самым спокойным из всех, иногда страстно начинал записывать что-то в свой блокнот, меняя текст пьесы и затем, показывая Колосову, предлагал под возмущённые взгляды Рощина и Каминской переиграть.
– Нужно ещё проще! – кричал он с восхищением.
Рощин в этот момент негодовал:
– Куда же ещё проще, Иммануил?!
И краснея, добавлял виноватым тоном:
– Впрочем, нечего слишком растягивать… Что верно, то верно, краткость – сестра таланта и мать шедевра… Давайте дальше, как там?
И они продолжали репетировать до поздней ночи.
Частенько так и засыпали: Рощин с Каминской на диване, Колосов в мастерской, на кушетке и Громм на овечьем тулупе у камина.
Наконец, наступил день премьеры.
Проведя свои утренние процедуры, Громм постучался в дверь мастерской со стороны реставрируемой части дома.
Стучал долго и упорно, кулаками и обухом топора до тех пор, пока дверь не раскрылась. Из неё показалось заспанное лицо Колосова, который, зевая во весь рот, пропустил писателя внутрь, и по какой-то странной привычке осмотрев опухшими глазами террасу, прокашлявшись, закрыл дверь и скрылся внутри мастерской.
Громм прошёл мимо нескольких готовых восковых фигур и, словно не замечая их, направился к маленькой комнатке. Там он стал растапливать камин и заваривать чай.
Колосов, обойдя каждую из фигур, хмурясь, словно не понимая, откуда они появились в его мастерской, качался и спотыкался, опираясь о стену, стол и дверь, когда, наконец, добрался до шкафа.
Включив музыку на проигрывателе, он бесформенным мешком упал в кресло, закрыв лицо, произнёс:
– Сегодня 24 декабря, с древних времён этот день считается самым коротким в году. Мне нравится тьма и её величайшая власть над людьми, которая проявляется за счёт их страхов, она воодушевляет и даёт мне силы.
Он странно говорил, и постепенно его голос словно раздваивался. Он будто бредил в лихорадке, бледные губы дрожали, голос срывался и превращался в дикий плач. Его лицо при слабом свете горящего камина выглядело болезненным и тускло мрачным. Холодный и липкий пот блестел на его лбу. Он перебирал руками вокруг себя воздух, напряжённо всматриваясь в глубину комнаты, и, заикаясь, непонятным голосом произнёс:
– Тьма поглощает меня… Я больше не смогу противостоять ей. Всё ради неё, только она может спасти этот мир… Тьма идёт, она близко…
Громм подошёл к нему, приобнял и стал успокаивать.
– Тьма – это не противопоставление свету, а лишь его колыбель. Только во тьме может зародиться свет… для рождения нужна смерть – лишь эта загадка является праматерью всех загадок в этом мире… Создавая, ты разрушаешь…
Колосов будто не слышал его, закрыл глаза, продолжал что-то шептать. Его лихорадило ещё сильнее.
Уложив его на диване и залив в кружку отвар из различных засушенных растений, Громм осторожно приподнял ему голову и чайной ложечкой стал давать настой.
– Ничего… Это от истощения и перенапряжения. Сейчас отпустит.
Колосов крепко уснул, и Громм, накрыв его овечьим тулупом и подкинув дров в камин, вышел в мастерскую.
Следом за этим он вытащил из пакетов новенькие костюмы и стал осторожно надевать их на восковые фигуры. Когда он закончил, его взору предстала целая армада из двойников известнейших людей. Поправив чёрную бабочку у одного знакомого ему бизнесмена, Громм с невозмутимым взглядом и хладнокровным спокойствием после этого собрал все пакеты и, выключив свет, вышел из мастерской. Закрыв дверь на ключ, он ласковым взглядом посмотрел на Колосова и тихонько произнёс:
– И создал ты его, и дал ему имя – «Легион».
Спустя десять часов Колосов проснулся, от прежней лихорадки не осталось и следа.
– Ну и ужасы мне снились, сколько времени, мастер Иммануил?
Громм, двигая фигуры на шахматной доске, встал из кресла и налил в две чашки крепкого чая.
– Сны – это лишь ответная реакция мозга на сокрытие собственных страхов. Уже полпятого вечера, через два часа должны приехать ваши друзья. Вы с ними поедете в музей восковых фигур. Но прежде всего – чатуранга! Вы, Ярослав, обещали сыграть со мной партию…
Улыбаясь, Колосов подошёл и сел в кресло напротив.
– Блин… Костюм забыл подготовить! – хватаясь за лоб и вскочив резко с кресла, разочарованным голосом вдруг произнёс он.
Громм, спокойно отпив чаю, кивнул на тёмный угол. Там, на вешалке, упакованный в целлофановый пакет, висел красивый английский костюм в клетку.
Колосов зажёг рядом лампу и, с удовольствием достав его, стал одеваться в обновку.
– Суперски! И размер, и то, что в клетку… Во всём угадали, мастер… Благодарю вас, Иммануил Александрович, за помощь в таком нелёгком для меня деле.
Громм, сверив его хитрым взглядом, уклончиво добавил:
– По-другому и не могло быть, друг мой… Ну так что, белые или чёрные?
Он вновь указал на шахматную доску.