Граф Штеффи – Срываем маски: жизнь после – история о свободе, вине и пути к себе (страница 1)
Граф Штеффи
Срываем маски: жизнь после – история о свободе, вине и пути к себе
Юридическая информация
© Граф Штеффи, 2025
Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена, храниться в поисковой системе или передаваться в любой форме или любыми средствами, электронными, механическими, фотокопированием, записью или иными способами без письменного разрешения автора. Автор публикуется под псевдонимом «Граф Штеффи». Все совпадения имен и событий случайны, если не указано иное.
Автор оставляет за собой право на идеи, образы и текст, представленные в этой книге.
Книга содержит откровенные сцены, ненормативную лексику и темы, не предназначенные для чтения лицам младше 18 лет.
Контактный e-mail: graf.shteffi@gmail.com
Все события, описанные в этой книге, являются личным опытом автора. Это история взросления, преодоления, внутренних и внешних изменений, рассказанная от первого лица. Любые совпадения имен, обстоятельств и деталей с реальными людьми или организациями являются случайными либо художественно переосмысленными.
Автор не является юристом, следователем или представителем судебной системы. Все выводы, оценки и размышления в тексте отражают исключительно личное мнение, сформированное в результате индивидуального жизненного пути.
Книга не содержит призывов к действию, не является пропагандой или агитацией каких-либо политических, идеологических, религиозных или иных взглядов.
Автор уважает право каждого читателя на собственное мнение и восприятие происходящего. Эта книга – приглашение к диалогу, а не спору.
Читайте серию коротких романов:
Это не просто истории о любви. Это – хроники выживания, узнавания себя и возвращения достоинства. Каждое имя – это глава, каждая глава – это маска, которую мне пришлось сорвать. Чтобы остаться собой.
«Астрид и Павел: как я впервые поверила – и потеряла»
«Астрид и Евгений: между страстью и выживанием»
«Астрид и Хамзат: когда любовь становится клеткой»
«Астрид и Эмре: служебный роман»
«Астрид и Умут: абьюз в нарциссизме»
ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ
Дорогой читатель,
Если ты держишь в руках эту книгу – значит, ты уже прошел со мной первую часть пути. Ты знаешь, каково это – жить в маске. Притворяться. Выживать.
Но вторая часть – не про боль. Хотя, конечно, моментами тебе будет казаться по-другому. Она – про возвращение.
Про тело, которое больше не враг. Про голос, который звучит внутри, а не снаружи. Про любовь, которая не требует соответствий и достижений.
Это книга – не манифест. Это глоток свежего воздуха.
Я не буду призывать тебя совершить подвиг. Я просто хочу, чтобы ты остался рядом, пока я иду к себе. Сложно, неловко, как ребенок, который только учится делать первые шаги.
Здесь я впервые учусь чувствовать. Позволять себе. Разрешать себе. Прощать себя.
Если в первой части мы срывали маски – то во второй я учусь смотреть в зеркало.
Спасибо, что идешь со мной. Ты мне нужен – не как герой, а как свидетель. Свидетель упорной борьбы, лишений, чувства вины, опыта и свободы.
Это завершающая часть. История от знакомства с психологами до написания книги.
Мы обязательно встретимся на страницах других книг. Но это уже совсем другая история.
Граф Штеффи
ТЕРАПИЯ. ПЕРВЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ И ПЕРВОЕ ПОРАЖЕНИЕ
Кабинет Натальи был небольшим, внутри стучало сердечко и разум спрашивал: «Что мы тут делаем?». Около окна стояли два кожаных кресла и между ними кофейный столик.
Наталья была женщиной 35+, не могу сказать, что она была привлекательной, но точно не отталкивающей. Было в ней что-то притягательное.
Она указала рукой в какое кресло лучше всего сесть. А мне лишь хотелось развернуться и убежать. Как будто в здании включилась пожарная тревога и нужно срочно его покинуть.
«Так, рассказывайте с чем пришли»
«Здравствуйте Наталья, вы знаете с самого детства я плохо сплю. Я просыпаюсь в безумном страхе, очень сильно стучит сердце, и я вижу либо образы, либо слышу голоса, или это вообще ситуации в режиме реального времени. Хотела бы разобраться, что со мной».
«Здесь все очень просто, в каждом из нас есть определенное количество шизоидов. В вашем случае их чуть больше. Здесь ничего страшного нет. Давайте лучше поговорим о другом. Какие у вас отношения с матерью?»
Вопрос, после ответа на который, моя жизнь уже никогда не будет прежней.
В этот момент я почувствовала, как больно стало моему лицо, как маска, которая незаметно существовала на моем лице двадцать восемь лет вдруг подала признаки жизни, как будто решив сбежать, пока ее не поймали и не уничтожили. Этот день стал началом конца маски.
И в тот момент я отчетливо поняла: я СРЫВАЮ МАСКУ.
Наталья была моим первым психологом. Ее метод работы оказался весьма интенсивным, почти огненным по внутреннему воздействию. Это была та самая терапия, где специалист не дает прямых ответов, не учит, не наставляет – но подводит тебя к твоим собственным истинам. А те, в свою очередь, обрушиваются на тебя с такой силой, что все, что было построено на иллюзиях, рушится. И вот ты стоишь на этих обломках, сгоревшая, растерянная, но живая. С этого момента и начинается работа: по крупицам собирать новое «я», по капле возвращать себе внутреннего ребенка, спасать его, обнимать. Наталья была из тех, кто не гладит по голове, а за руку ведет сквозь пепел – если ты готов идти.
После первой сессии я помню, как вышла на улицу – будто после внутреннего землетрясения. И первой реакцией было… позвонить маме. Я стала рассказывать ей, о чем мы говорили, почти на автомате, без претензии, даже с легкой иронией. Рассказала, как в разговоре всплыл эпизод: момент, когда мама узнала, что родился не долгожданный мальчик Филипп, на которого она надеялась, а снова девочка – я. И как она, по ее же словам, заплакала от горя. Эта встреча матери и новорожденного ребенка уже тогда пошла по неверному сценарию. Но я говорила об этом без обвинения. Легко, почти с улыбкой.
Мама, однако, восприняла это не как шутку. Она сорвалась моментально – началась настоящая истерика. Она кричала, обвиняла моего психолога во всех смертных грехах, и все свелось к одной фразе: «Я что, по-твоему, плохая мать?!»
Хотя я не произнесла ничего подобного. Я не намекала. Я просто рассказывала. Но, видимо, что-то в ее собственной глубине откликнулось. Что-то, что давно жило под кожей, затаенное, неразрешенное. И мое спокойное, почти нейтральное наблюдение стало той самой занозой, которую уже невозможно было игнорировать.
С тех пор я поняла: делиться своей терапией с семьей – все равно что говорить на другом языке. Первое время я еще пыталась. Рассказывала, что хожу на терапию, делилась своими инсайтами, упоминая только поверхностные вещи. Я, конечно, не озвучивала, что большая часть наших сессий была посвящена маме… и Хамзату. Но даже те крохи, что я рассказывала, вызывали раздражение. В нашей семье было не принято обсуждать чувства – и тем более обращаться к специалистам. Там прочно держалось убеждение: к психологам ходят только больные люди. А я, первопроходец в этом новом, пугающем для них пространстве, оказалась чужой. Меня не услышали. Не поддержали. Не приняли.
И тогда я просто закрылась. Больше я не рассказывала ни о сессиях, ни об открытиях, ни о боли, которую вскрывала как прыщик и выдавливала весь гной. Несколько раз я даже говорила честно – с искренним желанием – что было бы здорово, если бы каждый в нашей семье попробовал терапию. Но и это было встречено с сарказмом, с той самой издевкой, в которой слышится страх. Мне дали понять, что ни одно кожаное кресло не дождется их. НИКОГДА.
Я очень хотела, чтобы Хамзат тоже пошел в терапию. Не потому, что он был «плохим» или «неполноценным», а потому что он был заложником.
Заложником чужих ожиданий, традиций, сценариев, которые были прописаны для него еще до его рождения. И даже не только родителями – целой их кастой. Все его существование разворачивалось не как личный путь, а как заранее определенная инструкция: с кем жить, кого любить, как выглядеть, о чем молчать, где быть нужным, где быть гордым.
Это был не просто родительский контроль – это была тень династии, в которой иметь любое «свое собственное» желание казалось преступлением. У Хамзата все было жестко регламентировано: обязательный кровный брак, жизнь в строго определенном месте, участие в семейном бизнесе, вовлеченность в каждый праздник, ритуал, помощь младшим. Все по правилам, все по шаблону. Поколения диктовали, как ему жить. И он следовал этим указаниям.
Я очень надеялась, что он однажды сможет разорвать эти цепи, что в нем проснется голос – не отца, не рода, не страха, а его собственный. Я хотела, чтобы он начал жить свою жизнь. Хотя бы попытался.
К моему психологу, к Наталье, он идти категорически не хотел. Думаю, тут сработал не только мужской принцип, но и болезненное ощущение: «если я пойду к твоему психологу, значит, я признаю, что ты была права». И это было для него неприемлемой историей. Он нашел «своего» специалиста. И я тогда подумала: ну хорошо, пусть не мой, пусть даже другой подход – но сам факт, что он пошел, что он кого-то нашел, – уже победа.