Говард Пайл – Книга пиратов (страница 2)
Из всех ужасных и неправедных вещей религиозная война в старые времена была самой ужасной и наиболее крвавой. Сегодня трудно поверить в холодную, бессердечную жестокость тех времен. Как правило, смерть была наименьшим наказанием, которое влекло за собой захват корабля. Когда испанцы брали в плен англичан, они передавали их в руки инквизиции, а что это на самом деле означало, знает весь мир. Когда англичане захватывали испанское судно, заключенных пытали, либо ради мести, либо чтобы заставить их раскрыть, где спрятаны сокровища. Жестокость порождала жестокость, и трудно было бы сказать, кто из англо-саксов или латинян показал себя наиболее опытным в пытках своих жертв.
Когда Кобхэм, например, захватил испанский корабль в Бискайском заливе, после того, как все сопротивление было прекращено и жар битвы остыл, он приказал своей команде связать капитана, всю команду и каждого испанца на борту – с оружием или без – чтобы зашить всех их в грот и выбросить их за борт. В парусе нашли около двадцати мертвых тел, когда спустя несколько дней его выбросило на берег. Конечно, такие действия вряд ли оставались неотмщенными, и многие невинные жизни были принесены в жертву, чтобы заплатить долг жестокости Кобхэма.
Ничто не может быть более пиратским, чем всё это. Тем не менее, как было сказано, на это замахнулись, закон попустительствовал пиратству, если не санкционировал, и заниматься этим не считалось ниже достоинства людей из благополучных и респектабельных семей. Но мало-помалу протестантизм и католицизм начали испытывать несколько менее смертельную вражду друг к другу; религиозные войны все еще были далеки от завершения, но ножны мечей уже не отбрасывались, если лезвия было обнажены. И так последовало время номинального мира, и появилось поколение, для которого больше не считалось респектабельным и достойным – можно сказать, делом долга – сражаться со страной, с которой твоя собственная земля официально не воевала. Тем не менее, семя вражды было посеяно; было продемонстрировано, что заниматься пиратством против Испании было возможно и при этом безнаказанно. Проливалась кровь и практиковалась жестокость, и, однажды удовлетворенная, никакая похоть не кажется сильнее, чем пролитие крови и практика жестокости.
Хотя Испания, возможно, всегда жила в мире дома, в Вест-Индии она всегда была в постоянно в состоянии войны со всем миром – с англичанами, французами, голландцами. Для нее почти всегда было вопросом жизни или смерти – сохранить власть над Новым Светом. Дома она была банкротом, и после землетрясения Реформации ее власть уже начала шататься и разваливаться на куски. Америка была ее сокровищницей, и только из нее она могла надеяться сохранить и пополнить свой прохудившийся кошелек, полный золота и серебра. Так получилось, что она изо всех сил, отчаянно пыталась не допустить весь остальной мир к своим американским владениям – бесполезная задача, поскольку старый порядок, на котором покоилась ее власть, был сломан и рухнул навсегда. Но все же она боролась, борясь с судьбой, и так получилось, что в тропической Америке это была одна непрерывная война между ней и всем остальным миром. Так получилось, что спустя долгое время после того, как пиратство перестало разрешаться у себя дома, оно с неослабевающей энергией продолжалось в тех далеких морях, привлекая на свою службу весь тот беззаконный злобный элемент, который собирается вместе в каждой недавно открытой стране, где единственным законом является беззаконие, где сила – это право, а жизнь – это жизнь, и получить ее не сложнее, чем перерезать чьё-то горло.
Книга пиратов
– Ты смелый пират.
Я восхищаюсь этим одним из моих любимых героев не из-за его полной приключений и отваги жизни; и не из-за дующих ветров, синего океана или благоухающих островов, которые он так хорошо знал; и не из-за золота, которое он захватил и потратил, и не из-за сокровищ, которые он спрятал. Он был человеком, который знал, что у него на уме и чего он хочет.
Глава I. Пираты и буканьеры Испанского Мэйна
К северо-западу от северо-западного берега старого острова Эспаньола – современного Санто-Доминго – и отделенный от него лишь узким каналом шириной около пяти или шести миль, лежит причудливый островок, известный из-за отдаленного сходства с этим животным как Тортуга де Мар, или Морская Черепаха. Островок этот не более двадцати миль в длину и, возможно, семи или восьми в ширину; всего лишь маленький клочок земли, и, если посмотреть на него на карте, его почти накроет булавочная головка; и все же из этого места, как из очага воспаления, исходил пылающий огонь нечеловеческой злобы, безжалостность и похоть захватили мир и посеяли ужас и смерть по всей Испанской Вест-Индии, от Сент-Августина на острове Тринидад и от Панамы до самых берегов Перу.
Примерно в середине XVII века некие французские авантюристы с укрепленного острова Сент-Кристофер на баркасах и шлюпках, отправились на запад, чтобы открыть новые острова. Увидев Эспаньолу, они «с избытком радости» высадились и отправились покорять страну, где нашли большое количество дикого скота, лошадей и свиней.
Теперь суда на обратном пути в Европу из Вест-Индии нуждались в обновлении, а продукты питания, особенно мясо, были в большом почете на островах испанского архипелага Мэйн; поэтому большую прибыль можно было получить, консервируя говядину и свинину и продавая мясо судам, направляющимся домой. 4
Северо-западный берег Эспаньолы, лежащий у восточного выхода из старого Багамского канала, проходящего между островом Куба и большой Багамской банкой, лежит почти в самом главном потоке путешествий. Французы-первопроходцы не замедлили обнаружить двойное преимущество, которое можно извлечь из дикого скота, добыча которого им ничего не стоила, и рынка готовой плоти, как бы приготовленного для них. Итак, они явились на Эспаньолу на лодках и баркасах, набросились, как рой москитов, и заполонили всю западную оконечность острова. Там они утвердились, проводя время попеременно в охоте на дикий скот и добыче мяса, а также растрачивая свои с трудом заработанные доходы на дикий разврат, возможностей для которого было сколько угодно. 5
Поначалу испанцы не обращали внимания на нескольких потрепанных путешествиями французов, которые вытаскивали свои баркасы и лодки на берег и подстреливали одного-двух диких быков, чтобы сохранить тело и душу вместе; но когда их число выросло до десятков, а десятки – до сотен, это было уже совсем другое дело, и среди первых поселенцев начали раздаваться гневные жалобы и стенания.
Но об этом беспечные пираты не думали ни на йоту; единственное, что их волновало, это отсутствие более удобного пункта доставки, чем предоставлял им главный остров. Этот недостаток был наконец восполнен группой охотников, которые рискнули пересечь узкий пролив, отделяющий главный остров от Тортуги. Здесь они нашли именно то, что им было нужно – хорошую гавань, как раз на стыке Наветренного канала со старым Багамским каналом – место, где четыре пятых испано-индийской торговли проходили мимо их причалов.
На острове было несколько испанцев, но они были тихим народом и были склонны дружить с незнакомцами; но когда всё больше и больше французов стали пересекать узкий канал, пока они не захватили Тортугу и не превратили ее в один большой дом для варки говядины, которую они стреляли на соседнем острове, испанцы забеспокоились и подняли по этому поводу шум на большом острове.
В один прекрасный день на Тортугу прибыло с полдюжины больших лодок с вооруженными испанцами, которые приземлились на спину Черепахи и отправили французов в полет по лесам и скалам, подобно тому, как летит мякина перед порывом грома. В ту ночь испанцы напились до бесчувствия и до хрипоты кричали о своей победе, в то время как побежденные французы угрюмо гребли на своих каноэ обратно на главный остров, и Морская Черепаха снова стала испанской.
Но испанцы не удовлетворились таким мелким триумфом, как освобождение острова Тортуга от назойливых чужаков; они явились на Эспаньолу, воодушевленные своей легкой победой и полные решимости уничтожить каждого француза, пока на острове не останется ни единого пирата. Какое-то время им было легко, потому что каждый французский охотник бродил по лесу один, не имея лучшей компании, чем его полудикие собаки, так что, когда два или три испанца встречали одного такого скитальца, он редко, если вообще когда-либо выходил из леса снова, потому что даже место его упокоения было потеряно.
Но сам успех испанцев привел к их гибели, потому что пираты начали объединяться для самозащиты, и из этой комбинации возник странный союз беззаконника с беззаконником, настолько близкий, что его едва ли можно сравнить с каким-либо иным, кроме союза мужа и жены. Когда двое вступили в это товарищество, обе стороны составили и подписали статьи, все их имущество было объединено, и они отправились в лес искать счастья; с тех пор они стали как один человек; они жили вместе днем, они спали вместе ночью; и то, от чего страдал один, страдал и другой; и то, что получил один, получал и другой. Единственным, что могло разделить их обоих, была смерть, и тогда выживший наследовал всё, что оставлял другой. И теперь это было совсем другое дело с охотой на пиратов, потому что два пирата, безрассудные по жизни, быстрые на расправу и меткие на глаз, стоили любой полудюжины испанских островитян.