Говард Пайл – Книга пиратов (страница 10)
Конечно, эти истории и баллады сделали нашего капитана самым злым и нечестивым негодяем в глазах публики; и если бы он и в самом деле был таковым, Бог знает почему, то он страдал и заплатил за это, потому что в конечном итоге он сложил свои кости на Ямайке и никогда больше не видел ни свой дом, ни свою жену и дочь после того, как уплыл на «» в том долгом злополучном путешествии, оставив их в Нью-Йорке на попечение незнакомцев.
В то время, когда он встретил свою судьбу в гавани Порт-Ройял, он получил под свое командование два судна – «», который был лодкой, оборудованной для него в Нью-Йорке, и галеру «», которой, как говорили, он обзавёлся где-то в Южных морях. С этой-то флотилией он простоял в водах Ямайки более месяца после своего возвращения с берегов Африки, ожидая новостей из дома, которые, когда они пришли, были самыми черными; поскольку колониальные власти в то время были очень возбуждены против него, желая схватить его и повесить для примера другим пиратам, и чтобы женщинам было неповадно иметь дело с таким парнем. Так что, может быть, нашему капитану показалось, что лучше спрятать свое нечестно добытое сокровище там, в тех далеких краях, а потом, когда он доберется до Нью-Йорка, попытаться выторговать за него свою жизнь чем плыть прямо в Америку с тем, что он заработал своим пиратством, и рисковать потерять и жизнь, и деньги.
Как бы то ни было, история заключалась в том, что капитан Брэнд и его канонир, а также капитан Мэйлоу с галеры «Приключение» и парусный мастер с той же самой галеры сошли на берег вместе с сундуком с деньгами (никто из них не захотел доверить другим такое приятное дело) и закопали сокровище где-то на пляже Порт-Ройял-Харбор. Затем история гласит, что они поссорились из-за будущего раздела денег, и что в довершение всего капитан Мэйлоу выстрелил капитану Брэнду в голову, в то время как парусный мастер «Приключения» соответствующим образом обслужил его канонира. И что затем убийцы ушли, оставив двоих пиратов распростертыми в собственной крови на песке под палящим солнцем, и никто так и не узнал, где были спрятаны деньги, кроме них двоих, которые так удружили своим бывшим товарищам.
Очень жаль, если у кого-то есть дедушка, который закончил свои дни таким образом, но сам-то Барнаби Тру в этом не был виноват, и он ничего не мог поделать, чтобы предотвратить это, учитывая, что он даже не родился на свет в то время, когда его дедушка превратился в пирата, и что ему был всего один год, когда тот встретил свой трагический конец. Тем не менее мальчишки, с которыми он ходил в школу, никогда не уставали называть его «Пиратом» и иногда пели для него знаменитую песенку-кэтчпенни, начинавшуюся так:
Это было мерзко и бесчестно – так издеваться над внуком такого несчастного человека, и часто маленький Барнаби Тру сжимал кулаки и лез драться со своими мучителями, несмотря ни на что, а иногда и возвращался домой с разбитым носом, так что его бедная мать плакала над ним и горевала о своей участи.
Не то чтобы все его дни были полны насмешек и мучений, потому что, если его товарищи действительно так с ним обращались, почему же тогда были другие времена, когда он и они были такими большими друзьями, какими только могли быть, и вместе ходили купаться туда, где был небольшой песчаный берег вдоль Ист-Ривер над Форт-Джорджем, и это самым дружеским образом. Или, может быть, на следующий же день после того, как он так подрался со своими товарищами, он отправился бы бродить с ними по Бауэри-роуд, возможно, чтобы помочь им украсть вишни у какого-нибудь старого голландского фермера, забыв в таком приключении, каким вором был его собственный дед.
Так вот, когда Барнаби Тру было от шестнадцати до семнадцати лет, его взяли на работу в контору мистера Роджера Хартрайта, известного вест-индского купца и собственного отчима Барнаби.
Именно доброта этого хорошего человека не только нашла Барнаби место в конторе, но и продвинула его так быстро, что когда нашему герою исполнился двадцать один год, он уже совершил четыре рейса в Вест-Индию в качестве суперкарго на корабле мистера Хартрайта «», и вскоре после этого взялся за пятый. Он действовал совсем не в таком подчиненном положении, как простой суперкарго, а скорее, как доверенный агент мистера Хартрайта, который, не имея собственных детей, очень ревновал к продвижению нашего героя на ответственную должность в конторе, как если бы тот действительно был его родным сыном, так что даже капитан корабля едва ли уделял кому-либо больше внимания на борту, чем он, каким бы молодым он ни был.
Что касается других агентов и корреспондентов мистера Хартрайта в этих краях, они также, зная, как близко к сердцу этот добрый человек принял интересы юноши, были очень вежливы и любезны с мастером Барнаби – особенно, следует упомянуть, мистера Амброуза Гринфилда из Кингстона, Ямайка, который во время его визитов делал все, что мог, чтобы сделать пребывание Барнаби в этом городе максимально приятным для него.
Вот и вся предыстория нашего героя до начала этой истории, без которой вы вряд ли сможете понять смысл тех самых необычных приключений, которые выпали на его долю вскоре после того, как он достиг совершеннолетия, и логику их последствий после того, как они произошли.
Ибо именно во время его пятого путешествия в Вест-Индию произошло первое из тех необычайных приключений, о которых я сейчас расскажу.
В то время он провел в Кингстоне большую часть четырех недель, остановившись в доме очень порядочной, респектабельной вдовы по имени миссис Энн Боллз, и она вместе с тремя приятными и красивыми дочерьми содержала очень чистый и хорошо обслуживаемый пансион на окраине города.
Однажды утром, когда наш герой сидел, потягивая кофе, одетый только в свободные хлопчатобумажные панталоны, рубашку и куртку, а на ногах у него были тапочки, как принято в этой стране, где каждый старается сохранять спокойствие, насколько это возможно, – пока он сидел, потягивая кофе, мисс Элиза, младшая из трех дочерей, пришла и передала ему записку, которую, по ее словам, некий незнакомец только что передал в дверь, и снова ушла, не дожидаясь ответа. Вы можете судить об удивлении Барнаби, когда он открыл записку и прочитал следующее:
«Мистер Барнаби!
Сэр, хотя вы меня не знаете, я знаю вас, и я говорю вам вот что: если вы будете в питейном заведении Пратта на Харбор-стрит в следующую пятницу в восемь часов вечера и встретите там человека, который скажет вам: « здесь», то вы узнаете кое-что весьма самое полезное для вас, возможно, самое полезное из того, что когда-либо случалось с вами. Сэр, сохраните эту записку и покажите ее тому, кто обратится к вам с этими словами, чтобы подтвердить, что вы тот, кого он ищет».
Такова была формулировка записки, которая была без адреса и без какой-либо подписи.
Первой эмоцией, которая взволновала Барнаби, было крайнее и глубокое изумление. Затем ему пришла в голову мысль, что какой-то остроумный парень, каких он знавал немало в этом городе – и это были дикие, разнуданные шутники, – пытается сыграть с ним какую-то остроумную шутку. Но всё, что мисс Элиза смогла сказать ему, когда он спросил ее о посыльном, это то, что подателем записки был высокий, полный мужчина с красным шейным платком на шее и медными пряжками на ботинках, и что он был похож на моряка, с огромной длинной косой, свисающей вниз по его спине. Но, Господи! какое описание можно было найти в оживленном портовом городе, полном десятков людей, соответствующих такому описаниюю? Соответственно, наш герой убрал записку в свой бумажник, решив в тот вечер показать ее своему хорошему другу мистеру Гринфилду и спросить его совета по этому поводу. Итак, он показал её, и мнение этого джентльмена совпало с его мнением – что какой-то остряк намеревался разыграть над ним мистификацию, и что весь вопрос с письмом был ни чем иным, как пустопорожним флёром.
Тем не менее, хотя Барнаби таким образом утвердился в своем мнении относительно характера полученного им письма, он все же решил для себя, что доведет дело до конца и будет в заведении у Пратта, как того требовала записка, в указанный день и в указанное в ней время.
Кабачек Праттса в то время был очень хорошим и даже известным в своем роде заведением, с хорошим табаком и лучшим ромом, который я когда-либо пробовал, а за ним был сад, который спускался к гавани и был густо засажен пальмами и папоротниками, сгруппированными в группы с цветами и растениями. Здесь имелось несколько маленьких столиков, некоторые в маленьких гротах, как наш Воксхолл в Нью-Йорке, с красными, синими и белыми бумажными фонариками, развешанными среди листвы, куда джентльмены и леди иногда ходили по вечерам, чтобы посидеть и выпить сок лайма с сахаром и водой (а иногда и попробовать чего-нибудь покрепче), и смотреть на корабли, стоящие в ночной прохладе бухты.
Соответственно, туда и отправился наш герой, немного раньше времени, назначенного в записке, и, пройдя прямо через зал и сад за его пределами, выбрал столик в нижнем конце сада, недалеко от кромки воды, где его не было бы так легко увидеть любому, кто придет в это место. Затем, заказав немного рома с водой и трубку табака, он приготовился наблюдать за появлением тех остроумных парней, которые, как он подозревал, вскоре заявятся туда, чтобы увидеть конец их шутки и насладиться его замешательством.