Говард Пайл – Книга пиратов (страница 12)

Остальное произошло мгновенно – лидер экспедиции крикнул резким голосом, и чернокожие мгновенно налегли на весла. Почти в то же мгновение Барнаби Тру осознал, что по реке к тому месту, где плыли они, спускается еще одна лодка, которая теперь снова дрейфует с сильным течением в гавань, и он понял, что именно из-за приближения этой лодки капитан призвал своих людей сильнее грести.

Другая лодка, насколько он мог видеть на таком расстоянии, была полна людей, некоторые из которых, казалось, были вооружены, потому что даже в сгущающихся сумерках лунный свет время от времени резко отражался на стволах мушкетов или пистолетов, и в тишине, которая последовала за этим, их собственная гребля прекратилась, Барнаби Тру мог слышать пыхтение гребцов, их весла плескали все громче и громче в тишине ночи по мере того, как лодка приближалась все ближе и ближе. Но он ничего не знал ни о том, что все это значит, ни о том, были ли эти другие друзьями или врагами, ни о том, что должно было произойти дальше.

Гребцы приближающейся лодки ни на мгновение не прекращали грести, пока не подошли довольно близко к Барнаби и его спутникам. Затем человек, сидевший на корме, приказал им прекратить грести, и, когда они налегли на весла, он встал. Когда они проходили мимо, Барнаби Тру мог разглядеть его очень хорошо, лунный свет ярко освещал его – крупного, полного джентльмена с круглым красным лицом, одетого в красивый кружевной плащ из красной ткани. В середине лодки находился ящик или сундук размером с дорожный сундук среднего размера, но весь покрытый корками песка и грязи. Проплывая мимо, джентльмен, все еще стоя, указал на него элегантной тростью с золотым набалдашником, которую он держал в руке.

– Ты пришел за этим, Абрахам Доулинг? – сказал он, и вслед за этим его лицо расплылось в такой злобной, мерзкой ухмылке, какую Барнаби Тру никогда не видел за всю свою жизнь.

Их капитан не сразу ответил ни единым словом, но сидел неподвижно, как камень. Затем, наконец, когда другая лодка прошла мимо, он, казалось, внезапно пришел в себя, потому что прокричал ей вслед:

– Очень хорошо, Джек Мэйлоу! Отлично, Джек Мэйлоу! На этот раз ты снова опередил нас, но следующий раз будет третьим, и тогда настанет наша очередь, даже если Уильяму Брэнду придется вернуться из ада, чтобы расправиться с тобой.

Это он прокричал, когда другая лодка проходила все дальше и дальше, но на это прекрасно одетый джентльмен ничего не ответил, кроме как разразился громким приступом смеха.

Среди вооруженных людей на корме проплывающей лодки был еще один человек – злодейский худощавый мужчина с челюстями-фонариками и лысой макушкой размером с детскую ладонь. Когда лодка уходила в ночь с приливом и ходом, который давали весла, он ухмыльнулся так, что лунный свет засиял белизной на его крупных зубах. Затем, размахивая огромным пистолетом, он сказал, и Барнаби слышал каждое его слово:

– Только дайте мне приказ, ваша честь, и я всажу еще одну пулю в этого сына морского повара.

Но джентльмен сказал несколько слов, чтобы запретить ему, и с этими словами лодка исчезла в ночи, и вскоре Барнаби услышал, что люди на веслах снова начали грести, оставив их на том же месте и не сказав ни единого слова в течение долгого времени.

Мало-помалу один из тех, кто был в лодке Барнаби, заговорил.

– Куда ты теперь пойдешь? – спросил он.

При этом лидер их экспедиции, казалось, внезапно пришел в себя и снова обрел свой голос.

– Идти? – взревел он. – Иди к дьяволу! Идти? Иди, куда хочешь! Идти? Возвращайся назад – вот куда мы пойдем! – и с этими словами он начал ругаться и ругался до тех пор, пока у него не выступила пена на губах, как будто он сошел с ума, в то время как чернокожие снова начали грести обратно через гавань так быстро, как только могли опускать весла в воду.

Они высадили Барнаби Тру на берегу под старой таможней; но он был так ошеломлен и потрясен всем, что произошло, и тем, что он видел, и именами, которые он услышал, что он едва осознавал что-либо из знакомых вещей, среди которых он оказался. И вот он шел по залитой лунным светом улице к своему дому, как пьяный или сбитый с толку; потому что «Джон Мэйлоу» было именем капитана галеры « – того самого, кто застрелил собственного дедушку Барнаби, – а «Абрахам Доулинг» было именем канонира судна «, который был застрелен одновременно с капитаном пиратов и которого убийцы оставили вместе с ним на палящем солнце. Приключение» Роял Соверен»

Все это заняло едва ли два часа, но казалось, что это время не было частью жизни Барнаби, а было частью какой-то другой жизни, такой темной, странной и таинственной, что она никоим образом не принадлежала ему.

Что касается этой коробки, покрытой грязью, он мог только догадываться, что в ней в то время содержалось и что означало ее обнаружение.

Но об этом наш герой никому ничего не сказал, и он не рассказал ни одной живой душе и о том, что он видел той ночью, но лелеял это в глубине своей души, где оно занимало настолько много места, что он мог думать о многом или ни о чем другом в течение нескольких дней после случившегося.

Мистер Гринфилд, корреспондент и агент мистера Хартрайта в этих краях, жил в прекрасном кирпичном доме недалеко от города, на Мона-роуд, его семья состояла из жены и двух дочерей – бойких, жизнерадостных молодых девушек с черными волосами и яркими глазами и очень красивыми белоснежными зубами, которые сверкали, когда они смеялись, и им было что сказать в свое оправдание. Туда Барнаби Тру часто приглашали на семейный ужин; и это был действительно приятный дом, который можно было посетить, посидеть на веранде, выкурить сигару с добрым старым джентльменом и посмотреть на горы, в то время как молодые дамы смеялись и разговаривали, или играли на гитаре и пели. И часто Барнаби очень хотелось поговорить с добрым старым джентльменом и рассказать ему, что он видел той ночью в гавани; но он всегда передумывал и молчал, погружаясь в размышления и с большой скоростью выкуривая свою сигару.

За день или два до отплытия «Красавицы Хелен» из Кингстона мистер Гринфилд остановил Барнаби Тру, когда тот шел через офис, чтобы пригласить его на ужин в тот вечер (потому что там, в тропиках, завтракают в одиннадцать часов, а ужинают в прохладе вечера из-за жары, а не в полдень, как это делаем мы в более умеренных широтах).

– Я хотел бы, чтобы вы встретились, – говорит мистер Гринфилд, – с вашим главным пассажиром до Нью-Йорка и его внучка, для которых должны быть оборудованы парадная каюта и две каюты, как приказано здесь (он показал письмо) – сэр Джон Мэйлоу и мисс Марджори Мэйлоу. Вы когда-нибудь слышали рассказ о капитане Джеке Мэйлоу, мастер Барнаби?

Теперь я верю, что мистер Гринфилд вообще понятия не имел, что старый капитан Брэнд был родным дедом юного Барнаби Тру и что Джон Мэйлоу был его убийцей, но когда он так назвал ему имя этого человека, что само по себе и последнее приключение, через которое тот сам только что прошел, и с его размышлениями об этом, пока оно не стало настолько невероятно большим в его сознании, это было все равно, что нанести ему удар по макушке. Тем не менее молодой человек смог ответить с довольно серьезным лицом, что он слышал о капитане Мэйлоу и кто он такой.

– Что ж, – говорит мистер Гринфилд, – если двадцать лет назад Джек Мэйлоу был отчаянным пиратом и диким, безрассудным воином, то теперь он сэр Джон Мэйлоу и владелец прекрасного поместья в Девоншире. Что ж, мастер Барнаби, когда человек становится баронетом и получает в наследство прекрасное поместье (хотя я слышал, что оно сильно обременено долгами), мир закрывает глаза на многое, что он, возможно, вытворял лет двадцать тому назад. Однако я слышал, что его собственные родственники по-прежнему относятся к нему холодно.

На это уточнение Барнаби ничего не ответил, но сидел и курил свою сигару с большой скоростью.

И случилось так, что в тот вечер Барнаби Тру впервые столкнулся лицом к лицу с человеком, который убил его родного дедушку – величайшим чудовищем, которого он когда-либо встречал за всю свою жизнь.

В тот раз в гавани он увидел сэра Джона Мэйлоу на расстоянии и в темноте; теперь же, когда он увидел его рядом, ему показалось, что он никогда в жизни не видел более злобного лица. Не то чтобы этот человек был совсем уродливым, у него был хороший нос и прекрасный двойной подбородок; но его глаза выделялись, как шары, были красными и водянистыми, и он постоянно моргал ими, как будто они всегда болели; и ещё – его губы были толстыми и пурпурно-красными, а его толстые, красные щеки были покрыты пятнами тут и там с небольшими сгустки пурпурных вен; и когда он заговорил, его голос так дрожал в горле, что хотелось прочистить собственное горло, чтобы выслушать его. Итак, с парой толстых белых рук, хриплым голосом, опухшим лицом и выпяченными толстыми губами, Барнаби показалось, что он и на самом деле никогда не видел столь неприятного лица.

Но если сэр Джон Мэйлоу так не понравился нашему герою, то его внучка, даже когда он впервые увидел ее, показалась ему самой красивой, милой молодой леди, которую он когда-либо видел. У нее была тонкая, светлая кожа, красные губы и соломенные волосы – хотя по этому случаю их слегка припудрили белой пудрой – и самые голубые глаза, которые Барнаби видел за всю свою жизнь. Милое, робкое создание, которое, казалось, не осмеливалось произнести ни слова в свое оправдание, не спросив разрешения у сэра Джона, и сжималось и вздрагивало всякий раз, когда он внезапно заговаривал с ней или бросал на нее внезапный взгляд. Когда она говорила, голос её был так тих, что приходилось наклонять голову, чтобы расслышать ее, и даже если она улыбалась, она останавливалась и поднимала глаза, как будто проверяла, можно ли ей быть такой веселой.