Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 47)
Приготовления к отплытию шли полным ходом: расчехлялись паруса, готовился такелаж, фалы и шкоты. Лейтенант, стоя на баке, наблюдал за разворотом шпиля; прошло немного времени – и якорь был подведен к ноку гафеля.
Аткинс приблизился к капитану и проникновенно произнес:
– До встречи через год!
– Если это будет угодно Господу, мистер Аткинс!
Они обменялись рукопожатиями. Боцман дождался своей очереди и тоже сильно стиснул руку хозяину «Зеленого баклана», после чего шлюпка доставила последнего на берег.
В восемь утра, дождавшись прилива, «Халбрейн» распустила нижние паруса, легла на левый галс, покинула гавань Рождества, воспользовавшись слабым северным ветерком, и, очутившись в открытом море, взяла курс на северо-запад.
Наступил день, и острые верхушки Столовой горы и горы Хавергал, взметнувшиеся одна на 2, а другая на 3 тысячи футов над уровнем моря, окончательно скрылись из виду…
IV
От островов Кергелен до острова Принс-Эдуард
Наверное, ни одно морское путешествие не складывалось поначалу так удачно! Случаю было угодно, чтобы вместо томительных недель бесцельного сидения в гавани Рождества из-за необъяснимого отказа капитана Лена Гая взять меня к себе на шхуну я все больше удалялся от тех безрадостных мест на быстроходной шхуне, подгоняемой веселым ветерком, посвистывающим среди рей, любуясь лениво плещущимися океанскми волнами и наслаждаясь скоростью в восемь-девять миль в час.
Изнутри шхуна «Халбрейн» была не менее совершенна, чем снаружи. Здесь повсюду, от рубки до трюма, царило помешательство на чистоте, роднившее шхуну с образцовым голландским галиотом. Перед рубкой, слева по борту, располагалась каюта капитана Лена Гая, который мог наблюдать за происходящим на палубе через забранный стеклом иллюминатор и отдавать приказания вахтенным, несущим дежурство между грот-мачтой и фок-мачтой. Справа по борту располагалась точно такая же каюта помощника капитана. У каждого было по узкой койке, небольшому шкафчику, плетеному креслу, привинченному к полу столику, свисающей с потолка лампе, а также по набору навигационных приборов, состоящему из барометра, ртутного термометра, секстанта и судового хронометра, покоящегося на опилках в дубовой шкатулке и извлекаемого оттуда лишь при крайней необходимости.
Позади рубки располагались еще две каюты, при которых имелась небольшая кают-компания с обеденным столом, окруженным скамеечками со съемными спинками.
Одна из этих кают ждала моего появления. Свет в нее проникал через два иллюминатора, один из которых выходил в боковой проход, ведущий к рубке, а другой на корму. Здесь всегда стоял рулевой, вертящий штурвал, над которым свисал гик бизани, выходящий далеко за края парусного оснащения, что делало шхуну чрезвычайно быстроходной.
Моя каюта имела восемь футов в длину и пять в ширину. Мне, привыкшему к лишениям, неизбежным в морских переходях, и не требовалось большего пространства; вполне устраивала меня и скудная меблировка: стол, шкаф, кресло, туалетный столик на железных ножках и койка с весьма жиденьким матрасом, вызвавшим бы нарекания у более прихотливого пассажира. Да и то сказать, переход предстоял достаточно короткий, ибо я собирался сойти с «Халбрейн» на Тристан-да-Кунья, так что каюта была предоставлена в мое распоряжение на четыре, максимум на пять недель.
Перед фок-мачтой, смещенной к центру палубы (это удлиняло штормовой фок), прочные найтовы удерживали на месте камбуз. Дальше находился люк, накрытый грубым брезентом. Отсюда шла лестница в кубрик и в трюм. Во время шторма люк задраивали, и в кубрик не проникало ни единой капельки воды, тоннами обрушивавшейся на палубу.
Экипаж состоял из восьми моряков: старшин – парусника Мартина Холта и конопатчика Харди, а также Роджерса, Драпа, Френсиса, Гратиана, Берри и Стерна – матросов от двадцати пяти до тридцати пяти лет от роду; все они были англичанами с берегов Ла-Манша и канала Сент-Джордж, все отлично разбирались в своем ремесле и безукоризненно подчинялись дисциплине, насаждавшейся на судне железной рукой – принадлежавшей, однако, отнюдь не капитану.
Я приметил это с самого начала: человеком, обладавшим кипучей энергией, которому экипаж подчинялся с первого слова, по мановению руки, был и впрямь не капитан «Халбрейн», а его старший помощник, лейтенант Джэм Уэст, которому шел тогда тридцать второй год.
Ни разу за все годы моих океанских скитаний мне не приходилось встречать человека такого склада. Джэм Уэст родился и то на воде: детство его прошло на барже, хозяином которой был его отец и на которой обитало все семейство. Ему ни разу в жизни не доводилось дышать иным воздухом, кроме соленого воздуха Ла-Манша, Атлантики и Тихого океана. Во время стоянок он сходил на берег только по делам службы – будь то государственным или торговым. Если ему приходилось перебираться с одного судна на другое, то он просто переносил в новую каюту свой холщовый мешок, чем переезд и завершался. Эта была воистину морская душа, не ведавшая в жизни никакого иного ремесла, кроме моряцкого. Если он не выходил в плавание наяву, то мечтал об океане. Он побывал юнгой, младшим матросом, просто матросом, старшим матросом, старшиной, теперь же дослужился до лейтенанта и стал старшим помощником Лена Гая, капитана шхуны «Халбрейн».
Джэм Уэст не стремился к высоким постам; его не влекло богатство; он не занимался куплей-продажей грузов. Другое дело – закрепить груз в трюме, ибо без этого судно не обретет устойчивости! Что же касается тонкостей искусства кораблевождения – установки оснастки, использования площади парусов, маневров на любой скорости, отплытия, вставания на якорь, борьбы с немилосердной стихией, определения широты и долготы – короче, всего того, что относится к неподражаемому творению человеческих рук, каковым является парусник, – то эдесь Джэму Уэсту не было равных.
Вот как выглядел старший помощник: среднего роста, худощавый, мускулистый, с порывистыми движениями, плечистый, ловкий, как гимнаст, с необыкновенно острым глазом, какой бывает у одних моряков, с темным от загара лицом, короткими густыми волосами, лишенными растительности щеками и подбородком и правильными чертами лица, воплощавшего энергию, отвагу и недюжинную силу.
Джэм Уэст был неразговорчив и ограничивался краткими ответами на задаваемые ему вопросы. Он отдавал команды звонко, четко выговаривая слова, и никогда не повторял их дважды, ибо командира должны понимать с первого слова. Так оно на самом деле и было.
Я недаром обращаю внимание читателя на этого образцового офицера торгового флота, преданного душой и телом своему капитану Лену Гаю и своей шхуне «Халбрейн». Казалось, он превратился в необходимейший орган сложнейшего организма, каким представал корабль, и это сооружение из дерева, железа, парусины, меди и конопли именно у него черпало одухотворяющую силу, благодаря чему происходило полное слияние творения человеческих рук и Божьего промысла. Если у «Халбрейн» было сердце, то оно билось в груди Джэма Уэста.
Завершая рассказ об экипаже шхуны, я упомяну судового кока – африканского негра по имени Эндикотт, восемь последних лет из своих тридцати проколдовавшего в камбузах кораблей, которыми доводилось командовать капитану Лену Гаю. Его и боцмана связывали отношения теснейшего приятельства, и они частенько болтали, как закадычные дружки. Надо сказать, что Харлигерли считался кладезью отменных кулинарных рецептов, которые Эндикотт нередко пытался воплотить в жизнь, хотя безразличные к еде посетители кают-компании никогда не обращали внимания на плоды его героических усилий.
«Халбрейн» вышла в море при самой благоприятной погоде. Было, правда, очень холодно, поскольку на сорок восьмом градусе южной широты август – это зимний месяц. Однако море оставалось спокойным, а ветерок дул как раз оттуда, откуда нужно, – с юго-востока. Если бы такая погода установилась надолго – а на это можно было не только уповать, но и надеяться, – то нам ни разу не пришлось бы ложиться на другой галс, а наоборот, мы могли бы ослабить шкоты, ибо ветер сам донес бы нас до Тристан-да-Кунья.
Жизнь на борту текла как по нотам, отличалась простотой и вполне допустимой на море монотонностью, в которой присутствовало даже некоторое очарование. Ведь путешествие по морю – это отдых в движении, когда так хорошо мечтается под мягкую качку… Я и не думал жаловаться на одиночество. Разве что никак не могло уняться мое любопытство, ибо я все не находил объяснения, почему капитан Лен Гай вдруг передумал и не стал больше возражать против моего путешествия на шхуне. Спрашивать об этом лейтенанта было бы напрасной тратой времени. Да и был ли он посвящен в секреты своего командира? Ведь они вряд ли имели непосредственное отношение к его служебным обязанностям, а он, как я успел заметить, не занимался ничем иным, кроме них. Да и что я смог бы почерпнуть из односложных ответов Джэма Уэста?.. За завтраком, обедом и ужином мы не обменивались и десятком слов. Однако должен признаться, что время от времени я ощущал на себе пристальный взгляд капитана Лена Гая, словно его так и подмывало задать мне какой-то вопрос. Казалось, ему хочется выпытать у меня что-то, хотя на самом деле вопросы следовало бы задавать мне. В результате помалкивали мы оба.