Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 46)

В тот же день Аткинсу потребовалось поинтересоваться, проявил ли капитан Лен Гай сговорчивость и добился ли я его согласия занять одну из кают на борту шхуны. Я был вынужден сознаться, что в переговорах с капитаном мне сопутствовало не больше удачи, чем хозяину гостиницы. Аткинс был этим весьма удивлен. Он не понимал причин отказа, ему было невдомек, в чем подоплека подобного упрямства. Одним словом, он не узнавал старого знакомого. Откуда взялась такая перемена? Более того – и это уже касалось его напрямую – вопреки традиции, сложившейся во время былых стоянок, ни команда «Халбрейн», ни офицеры шхуны на этот раз не наведывались в «Зеленый баклан». Казалось, экипаж подчиняется какому-то приказу. Раза два-три за неделю в таверне объявлялся боцман, но этим дело и ограничивалось. Неудивительно, что почтенный Аткинс был весьма огорчен подобным оборотом дел.

Что касается Харлигерли, столь неосторожно похваставшегося своим влиянием на капитана, то я понял, что он не намеревается продолжать со мной каких-либо отношений, раз из этого все равно не выходило никакого толку. Не могу утверждать, что он не пытался преодолеть упрямство своего капитана, однако одно было ясно: капитан оставался непоколебим, как скала.

На протяжении последующих трех дней – 10, 11 и 12 августа – на шхуне кипели работы по ремонту и пополнению запасов. Матросы то и дело появлялись на палубе, карабкались по снастям, меняли такелаж, укрепляли ванты и бакштаги, провисшие во время последнего перехода, покрывали свежей краской релинги, полинявшие от морской соли, крепили на реях новые паруса и чинили старые, которые еще могли сгодиться при благоприятной погоде, и конопатили трещины на боковой обшивке и на палубе, со всей силы размахивая деревянными колотушками.

Все эти работы протекали с редкой слаженностью, совершенно без криков и ссор, которые обычно вспыхивают среди матросов, пока их судно стоит на якоре. Экипаж «Халбрейн», судя по всему, беспрекословно подчинялся командам, соблюдал строжайшую дисциплину и не отлитчался любовью к громким разговорам. Видимо, исключение составлял один боцман – уж он-то показался мне смешливым добряком, не чурающимся шуток и болтовни. Оставалось предположить, что язык развязывался у него только на твердой земле.

На берегу прослышали, что 15 августа шхуна выходит в море. Накануне этого дня мне и в голову не могло прийти, что капитан Лен Гай отменит свое столь категоричное решение. Да я и не мечтал об этом, смирившись с неудачей и не собираясь никого в ней винить. Я бы не позволил Аткинсу вторично заступаться за меня. Когда мне доводилось сталкиваться с капитаном Леном Гаем на набережной, мы делали вид, что не знаем друг друга и видимся впервые. Он шел своей дорогой, я – своей. Должен, однако, отметить, что раза два замечал в нем какое-то колебание… Мне казалось даже, что он хотел бы ко мне обратиться, побуждаемый каким-то таинственным инстинктом. Однако он так и не сделал этого, а я не из тех, кто склонен бесконечно выяснять отношения. Вдобавок – я узнал об этом в тот же день – Фенимор Аткинс пренебрег моим запретом и вновь просил за меня капитана Лена Гая, так, впрочем, ничего и не добившись. Дело было, как говорится, «закрыто». Однако боцман придерживался на этот счет иного мнения. В разговорах с хозяином «Зеленого баклана» он утверждал, что об окончательном проигрыше говорить рано.

– Вполне возможно, – твердил он, – что капитан еще не произнес последнего слова!

Однако полагаться на утверждения этого краснобая было бы не меньшей ошибкой, чем вводить в уравнение заведомо неверную величину, так что я относился к предстоящему отплытию шхуны с полнейшим безразличием. Мною владело одно стремление – дождаться появления на горизонте других кораблей.

– Пройдет неделя-другая, – успокаивал меня хозяин гостиницы, – и вы будете так счастливы, как никогда не были бы, возьми вас капитан Лен Гай к себе на борт. Вас ждет ни с чем не сравнимая радость…

– Несомненно, Аткинс, только не забывайте, что большинство судов, приходящих на Кергелены, чтобы заняться тут ловлей рыбы, остаются в этих водах на пять-шесть месяцев, так что мне придется долго дожидаться, прежде чем я выйду на одном из них в открытое море.

– Большинство, но не все, мистер Джорлинг, не все! Некоторые заходят в гавань Рождества на денек-другой, не более. Случай не заставит себя ждать, и вам не придется раскаиваться, вспоминая упущенный вместе с «Хилбрейн» шанс…

Не знаю, пришлось бы мне раскаиваться или нет, но ясно одно: мне было предначертано свыше покинуть Кергелены в роли пассажира шхуны, благодаря чему мне предстояло пережить куда более невероятные приключения, чем все то, что содержится по сию пору в аналах истории мореплавания.

Вечером 14 августа, примерно в 7.30, когда на остров опустилась ночь, я отужинал и вышел прогуляться по северной оконечности бухты. Погода стояла сухая, в небе мерцали звезды, щеки пощипывал холод. Прогулка обещала оказаться короткой. И действительно, уже через полчаса я счел за благо отправиться в обратный путь, на огонек «Зеленого баклана». Но в это мгновение мне повстречался человек. Увидев меня, он, немного поколебавшись, остановился.

Было уже совсем темно, поэтому мне было нелегко разглядеть черты его лица. Однако его негромкий голос, переходящий в шепот, не оставлял никаких сомнений: передо мной стоял капитан Лен Гай.

– Мистер Джорлинг, – обратился он ко мне, – завтра «Халбрейн» поднимает паруса. Завтра утром, с приливом…

– К чему мне это знать, – отвечал я, – раз вы отказали мне?..

– Я поразмыслил и принял другое решение. Если вы не передумали, то можете подняться на борт завтра в семь утра.

– Честное слово, капитан, я уже не чаял, что вы ляжете на другой галс!

– Повторяю, я передумал. Кроме того, «Халбрейн» направится прямиком на Тристан-да-Кунья, а это вам как раз на руку, верно?

– Как нельзя лучше, капитан! Завтра в семь утра я буду у вас на борту.

– Для вас приготовлена каюта.

– Что касается платы, то…

– Поговорим об этом позже, – отвечал капитан Лен Гай. – Вы останетесь довольны. Значит, до завтра.

– До завтра.

Я протянул этому непостижимому человеку руку, чтобы скрепить нашу договоренность рукопожатием, однако он, видимо, не разглядел моего жеста в кромешной тьме, потому что, не приняв руки, быстрым шагом удалился к своей шлюпке. Несколько взмахов весел – и я остался в темноте один.

Я был несказанно удивлен. Не меньшим было и удивление почтенного Аткинса, которого я посвятил в курс событий, лишь только переступил порог «Зеленого баклана».

– Вот видите, – проговорил он, – выходит, старая лиса Харлигерли был прав! А все-таки этот его чертов капитан ведет себя, как невоспитанная и капризная девица! Не передумал бы он еще раз, уже перед самым отплытием!

Я отнесся к этой гипотезе как к совершенно невероятной, тем более что действия капитана не указывали, на мой взгляд, ни на капризность, ни на склонность предаваться фантазиям. Если капитан Лен Гай пересмотрел свое первоначальное решение, то потому, видимо, что усматривал какой-то интерес в том, чтобы заполучить меня на борт в качестве пассажира. Меня посетила догадка, что этой перемене я был обязан своим словам о Коннектикуте и острове Нантакет. Будущее долно было показать, почему это вызвало у него такой интерес…

Я быстро завершил все приготовления. Я отношусь к путешественникам практического склада, никогда не обременяющим себя неподъемным багажом и способным объехать мир, довольствуясь дорожной сумкой и небольшим чемоданчиком. Больше всего места заняла меховая одежда, необходимая при плавании в высоких широтах. В южной Атлантике к таким предосторожностям принуждает простая осмотрительность.

Утром 15 августа, не дожидаясь восхода солнца, я простился со славным Аткинсом. Оставалось лишь пожалеть о расставании со столь внимательным и чутким соотечественником, нашедшим вместе с семьей счастье на затерянных в океане островах Запустения. Достойнейший малый расчувствовался, услыхав адресованные ему слова благодарности. Однако он ни на секунду не забывал, что мне надо побыстрее очутиться на борту, ибо продолжал опасаться, как бы капитан Лен Гай не сменил галс еще раз. Он все время твердил мне об этом и даже признался, что несколько раз на протяжении ночи подходил к окошку, дабы удостовериться, что «Халбрейн» еще не снялась с якоря. Опасания – которые я, впрочем, совершенно не разделял – оставили его только при проблесках зари.

Почтенный Аткинс пожелал проводить меня до самой шхуны, чтобы лично проститься с капитаном и боцманом. Мы погрузились в шлюпку, ждавшую нас у берега, и вскоре поднялись на борт корабля.

Первым, кого я там встретил, был Харлигерли. Он торжествующе подмигнул мне, что явно означало: «Вот видите! Наш упрямый капитан все-таки сдался! И кому вы этим обязаны, если не бравому боцману, воспользовавшемуся своим влиянием и сделавшему ради вас невозможное?»

Действительно ли дело обстояло именно так? У меня были все основания придерживаться на сей счет иного мнения. Но в конце концов это было уже не столь важно. Главное, «Халбрейн» поднимала якорь и выходила из гавани со мной на борту!

Не прошло и минуты, как на палубе появился капитан Лен Гай, который словно и не заметил моего присутствия, чему я не подумал удивляться, ибо был готов к любым сюрпризам.