Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 143)

Здесь Бейнбридж закончил свой рассказ на сегодня. Думаю, он задержался бы еще хотя бы на несколько минут, но когда он уже собирался ответить на какой-то мой вопрос, в комнату ворвался Каслтон, и Бейнбридж сразу удалился.

Каслтон, захлебываясь от радостного возбуждения, сообщил мне, что ужасная эпидемия желтой лихорадки, вспыхнувшая на юге, распространяется на север и что, если я отложу отъезд в Англию на семь-десять дней, я ее увижу. Известие не особо встревожило меня. Затем я принялся в общих чертах рассказывать Каслтону о дальнейшей судьбе Апилуса, о бракосочетании Лиламы и Пима и о свадебном путешествии по островам. Когда я закончил, он сказал:

– Молодой человек, вы скоро возвращаетесь в Англию, в великолепную страну, задворки которой солнце освещает ярче, чем парадную часть. По возвращении на родину расскажите своим соотечественникам об открытиях, которые вы сделали здесь. Поведайте о чудесах Хили-ли – но будьте осторожны. Бейнбридж – романтический юноша, и он может невольно ввести вас в заблуждение в некоторых важных пунктах. Расскажите своим благородным соотечественникам о центральном кратере – его Петерс видел, вне всяких сомнений. В то, что хилилиты ведут происхождение от благородного римского рода, я тоже верю. Но не повторяйте дурацкие рассуждения о любви, которые он вставил в повествование Петерса. Мудрые, практические и могущественные обитатели Храма Разума – и имею в виду Лондон – всё прекрасно знают на сей счет. О да, женщины верны! – очень верны! Они дороже богатства – ха! – дороже империй – ну прямо! В подобный вздор можно верить в двадцать пять лет, но в сорок у мужчины уже есть какая-никакая голова на плечах. Женское «постоянство», вот что меня бесит! Знаете, сэр, однажды я любил трех женщин одновременно, и ни одна из трех не была мне верна – однако, Бейнбридж, разглагольствует о женском постоянстве, преданности и прочей несусветной чепухе – чепухе, которая заменяет молодым людям детские сказки, совсем недавно отложенные в сторону. Я думаю о сотнях женщин, которых любил в раннем отрочестве, в юности и в пору расцвета своих сил – и даже сейчас, когда моя жизнь клонится к закату! Конечно, какая-нибудь одна из этих многих женщин хранила мне верность, если постоянство вообще заложено в женской природе. Покажите мне женщину, испускающую дух на моей могиле, – и тогда я поверю Бейнбриджу. Но мне про Бейнбриджа все известно. Я-то знаю, где он проводит вечера, когда не является к вам. Впрочем, неважно – я нем как рыба. Мне нет нужды объяснять человеку столь проницательному, как вы, что означает болтовня Бейнбриджа. Однако он не должен заводить со мной разговоры о женских постоянстве и преданности, покуда не станет старше лет на десять; пусть он рассказывает этот вздор Петерсу и прочим морякам.

Мы продолжили беседу, и через несколько минут Каслтон заметил:

– Значит, по мнению Бейнбриджа, современное человечество обязано почти всем, что имеет, еврею и даго! Знаете, люди, менее умные, чем мы с вами, посмотрев сегодня на рядового американского еврея или даго, усомнятся в истинности такого утверждения. Однако я не могу его оспаривать, ибо древние евреи дали нам христианство, а древние греки и римляне стояли у истоков нашего искусства.

Он немного помолчал, а потом продолжил:

– У этих хилилитов восхитительно благозвучные имена. Само название страны, Хи-ли-ли, звучит весьма неплохо: Хи-ли-ли, хи-ли-ли-ты – очень мило. Ли-ла-ма, А-пи-лус, Ди-ре-гус, Ме-до-зус, Ма-су-са-ли-ли – просто прелестно. Бейнбридж наверняка написал бы эти имена на латинский манер. Что напомнило мне об одном имени, отнюдь не латинском.

Я понял, что доктор собирается рассказать случай из «личного опыта». Он продолжал:

– Однажды в наш город приехал чужестранец – эдакий невзрачный, опрятный голубоглазый ученый муж из такого далекого европейского захолустья, что название его родной страны или провинции напрочь вылетело у меня из памяти – крайне редкий случай, между прочим, и я всегда страшно раздражаюсь, когда забываю что-нибудь. Этот парень явился сюда взглянуть на наш уголь или подолбить скальные породы, или поглазеть на достопримечательности. Ну, он случайно столкнулся со мной. Не спрашивайте, как его звали; кажется, он произносил свое имя по буквам примерно так: Ш-ч-в-о-д-ж-к-х-д-ж-и-т-и-х-о Б-ж-з-о-в-ш-у-г-ш-с-к-и. Однажды он попросил меня представить его одному местному капиталисту. Малый мне нравился, и я согласился – отчасти, должен признаться, из желания посмотреть, сможет ли человек, облекающий свои слова в дикие гортанные звуки, словно идущие из недр желудка, провести одного из наших пройдох, говорящих в нос. Но вот в чем загвоздка: как я представлю кому-то человека, чье имя не в состоянии выговорить? Я взял за обыкновение упражняться в произнесении упомянутого имени, пока разъезжал по городу и окрестностям в своей коляске, – но все без толку. Наконец настал день, когда мне предстояло познакомить парня, обремененного излишними познаниями, с парнем, обремененным излишними деньгами. В то утро я проснулся с тяжелейшей ангиной, какой еще не болел ни разу в жизни. Такое ощущение, будто у меня в горле застряли две горячие вареные картофелины. Дыхательные пути из носа в трахею закрыты на ремонт, а сообщение между ртом и горлом перекрыто на семь восьмых. В скором времени, исключительно по привычке, я начал упражняться в произнесении имени ученого малого. Великий Скотт! Я выговаривал имя лучше самого владельца оного. В нем имелись хрюкающие и чихающие звуки – в частности, один слог, представляющий собой нечто среднее между хрюканьем и чиханьем, – которые, полагаю, ни прежде, ни впоследствии не удавалось правильно произнести ни одному англосаксу; но мне они давались без всякого труда, покуда у меня болело горло.

Засим Каслтон вылетел прочь из комнаты, крикнув мне напоследок с лестничной площадки, причем нарочито громким голосом, хорошо слышным всем постояльцам на моем этаже:

– Она приближается, сэр, будьте уверены, – настоящая желтая лихорадка, вырвавшаяся из карантина в Нью-Орлеане три недели назад. Поступило официальное сообщение о трех случаях заболевания в Шевенпорте и двух в Мемфисе. Ходят слухи о случае в Сент-Луисе. Боже! Но я надеюсь, милосердный Создатель не допустит, чтобы первый случай лихорадки достался какому-нибудь другому врачу, когда она благополучно достигнет Беллву.

Последнюю фразу он произнес вполголоса, уже спускаясь по лестнице.

Глава восемнадцатая

– Похоже, – продолжил Бейнбридж следующим вечером, – раз в сорок семь лет или около того в Хили-ли происходило странное природное явление, состоявшее в резком перепаде температуры воздуха и продолжавшееся в среднем около пятидесяти часов. Подобный скачок температуры имел место двадцать один раз в течение предшествующего тысячелетия и в одном случае продолжался всего тридцать часов, а в другом – целых сто двадцать. Однажды промежуток между двумя такими явлениями составил всего восемь лет без малого; но к моменту прибытия Пима и Петерса в Хили-ли ничего подобного не происходило уже восемьдесят шесть лет и несколько месяцев. По какой-то причине, догадаться о которой невозможно, в такие периоды воздушные потоки, обычно практически постоянные, вдруг резко менялись, и ветер начинал дуть в противоположном направлении, причем с ураганной силой. В результате буквально за несколько часов температура воздуха в Хили-ли падала до нуля по Фаренгейту, коли дело происходило в январе или декабре, и до минус шестидесяти – минус семидесяти в июле или августе. Почти сразу – по причине чрезвычайно высокой влажности воздуха в радиусе многих миль от центрального кратера – в Хили-ли начинался сильнейший снегопад, который продолжался несколько часов, но постепенно ослабевал с дальнейшим понижением температуры и прекращался, когда она опускалась почти до нуля.

Правительство страны, издавая надлежащие законы и поощряя старинные обычаи, делало многое для предупреждения трагических последствий подобных бурь – которые, как я уже сказал, представляли собой сочетание ураганного ветра с сильнейшим снегопадом при резком и быстром понижении температуры; и когда промежуток между ними составлял не более двадцати лет, принимаемых правительством мер оказывалось вполне достаточно для предупреждения смертельных случаев. Согласно закону страны, жилые дома строились таким образом, чтобы, по крайней мере, одна комната там отапливалась камином. Необходимость использовать огонь для обогревания возникала в Хили-ли единственно в периоды таких снежных бурь; пищу там готовили на особых печках, сделанных по большей части из золота, где в качестве топлива применялся рыбий жир или другой жир, который торговцы называли «материковым маслом» – во всяком случае, именно так переводится на английский хилитское название данного горючего вещества. Закон предписывал всем гражданам страны держать в хозяйстве готовые к использованию дрова в сундуках такого размера, чтобы два взрослых человека могли без особых усилий перенести оные в комнату с камином. Таким образом, самое худшее, что грозило семье, это в любой момент оказаться взаперти в одном хорошо отапливаемом помещении на время от тридцати до ста с лишним часов. Даже если у кого-то кончались запасы продовольствия или дров, соседи неизменно приходили на выручку.