Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 145)
По прибытии туда они застали герцога и Дирегуса за бурной (по меркам хилилитов) деятельностью, и все же очень много драгоценного времени было потеряно зря. Снегопад уже прекратился, а температура воздуха, по мнению Петерса, опустилась уже до минус десяти и продолжала быстро падать. В двух или трех комнатах герцогского дворца имелись камины с вытяжкой, но за отсутствием дров и возможности раздобыть поблизости сухое древесное топливо герцог с сыном уже мало чего могли поделать после того, как собрали в одном безопасном месте все запасы продовольствия, позволявшие продержаться дней семь-десять. К счастью, во дворце хранилось на удивление много провизии.
Вскоре после появления Пима и Петерса, действовавших хладнокровно и быстро, внушавших уверенность каждым своим взглядом и жестом, герцог и Дирегус заметно воспряли духом, как, впрочем, и все остальные обитатели двора, вступавшие в общение с двумя энергичными и бесстрашными чужестранцами.
Пим огляделся по сторонам и мгновенно оценил обстановку. Затем он отдал необходимые распоряжения и вместе с остальными взялся за работу по «обустройству убежища», так сказать. Через десять минут деревянная надворная постройка – вроде наших летних домиков или английских беседок – была разрушена, разобрана и по частям перенесена в комнаты, где вскоре в каминах запылал, весело затрещал огонь. Через двадцать минут люди, которых Пим и Петерс нашли еле живыми от холода и в подавленном настроении, ожили, повеселели и почувствовали себя в безопасности.
Двое мужчин покинули дворец и торопливо двинулись по улицам Хили-ли-сити, оказывая посильную помощь, давая советы и внушая уверенность одним своим видом. Маленькие дома, как и многие средних размеров, здесь были построены из дерева. Пим быстро обошел весь город, повсюду отдавая распоряжение снести один дом в каждом квартале и поровну поделить доски и бревна – но живее! живее! Температура воздуха продолжала стремительно падать и приближалась к черте, за которой хилилиты, даже занятые активной физической деятельностью, просто не могли выжить.
Пим и Петерс, без посторонней помощи, смогли бы обойти десятую часть населения Хили-ли и показать людям путь к спасению. Возможно, еще одна десятая нашла бы другие способы спастись. Но представляется невероятным, чтобы хотя бы четверть населения Хили-ли осталась в живых после той снежной бури, не получи Пим и Петерс подкрепления.
Пусть смертный человек, в слабости своей, никогда не пытается постичь неисповедимые пути Бесконечной Мудрости, которая есть Бесконечное Благо. В то самое время, когда каждая секунда, выигранная Пимом и Петерсом, означала спасение еще одной сотни жизней – в тот самый момент, когда содействие еще двух человек, закаленных трудностями и привычных к опасности, удвоило бы количество спасенных жизней, в город прибыли четыре сотни изгнанников, «обитателей Олимпа». Они оставили свой теплый, безопасный край и, под водительством Медозуса, совершили тридцатимильное плавание по штормовому морю, дабы прийти на помощь своим соотечественникам. Эти четыре сотни молодых и энергичных мужчин воплощали в себе весь дух дерзкой предприимчивости и отваги своего народа. Им была обещана свобода, и визиты в Хили-ли отдельных изгнанников не только допускались, но и поощрялись облеченными властью лицами, но окончательный указ об амнистии задерживался в силу разных формальностей.
Пим, Петерс и Медозус немного посовещались, а потом изгнанники разделились на сто групп по четыре человека в каждой и начали обходить город, верша дела поистине великие. В конечном счете они обустроили сотню убежищ, избрав для данной цели просторные помещения, в которых сложили очаги из лавовых камней, принесенных с улиц; в большинстве домов очаги сооружались в центре чердачного помещения, а прямо над ними в крыше прорубалось отверстие для вытяжки. В каждом из таких убежищ один из изгнанников разводил огонь, в то время как остальные трое из группы обследовали ближайшие окрестности в поисках людей, которых могли пропустить при первом поверхностном осмотре. Обеспечив своих сограждан необходимым теплом, изгнанники, кутаясь в выданные подопечными одежды и покрывала, отправились на поиски съестных припасов в брошенных домах и городских хранилищах.
Организовав спасательные работы, Пим вдруг на мгновение отвлекся от мыслей о сиюминутных делах и подумал о престарелом мистике, Масусалили. Древний старец проживал в таком отдалении от города, что спасательные отряды запросто могли пройти мимо, а температура воздуха упала уже где-то до пятидесяти градусов ниже нуля. К счастью, когда Пим вспомнил вдруг о старом философе, они с Петерсом находились на самой окраине города, в трети мили от дома Масусалили и, пустившись бегом, уже через пять минут достигли особняка и дверей лаборатории. Пока они бежали, Петерс недовольно ворчал себе по нос: «Какой в этом толк? Старик там наверняка жарится возле своего волшебного камина, который топит льдом и снегом. С
Поскольку на стук – сначала самый деликатный, а потом самый неистовый – никто не откликнулся, Пим открыл дверь и вместе с Петерсом вошел в кабинет. Но старика там не оказалось. Пим быстро вернулся в коридор и, обнаружив там ведущую вниз лестницу, спустился в маленький подвал. В подвале, заваленном разным хламьем, имелись два разбитых оконца с трухлявыми рамами, в щели которых свистал ледяной ветер, насквозь продувая груды хлама. Пим бросился обратно в лабораторию, где рыскал Петерс, надеясь найти живого Масусалили, но боясь найти иссохшее мертвое тело среди нагромождений химических и механических приборов. В кабинете находилось несколько похожих на вазы предметов, упомянутых ранее. Каждая такая ваза стояла на полу, подобная гигантской белой лилии высотой четыре или пять футов, и из каждой, на уровне дюйма от пола, торчала трубка, заткнутая примитивной пробкой. Одна из огромных ваз, где легко могли спрятаться два маленьких человека, стояла вверх дном, и Пим – без всякой определенной цели, но просто потому, что не мог придумать ничего лучшего, – толкнул вазу таким образом, чтобы приподнять на пару дюймов над полом огромный обод диаметром, наверное, фута четыре.
– Опусти, – неожиданно раздался гулкий скрипучий голос. Пим испуганно отдернул руку, и ваза с глухим стуком стала в прежнее положение.
– Если ты хочешь сообщить мне что-то важное, – продолжал голос (принадлежавший Масусалили), по-прежнему скрипучий, но теперь похожий на голос, слышный через рупор, – приблизь губы к трубке и доложи о своем деле.
Пим придвинул лицо к незаткнутой трубке, которая находилась всего на пару дюймов ниже его рта и из которой шел пар, с виду похожий на пар от дыхания в морозный день, и сказал:
– Мы пришли, сэр, чтобы предложить свою помощь – обеспечить вас дровами и, коли получится, пищей; или же, если вы пожелаете, перевести вас в теплое безопасное место.
Наступила пауза, в течение которой пар продолжал струиться из трубки перевернутой вазы, а затем вновь послышался голос престарелого мистика.
– Юноша, ступай отсюда, вместе со своим обезьянообразным товарищем. Я благополучно пережил пятьдесят три такие снежные бури. Здесь под вазой у меня две зажженные лампы, запас масла для них, которого хватит на восемь дней – а именно столько продолжалась самая долгая из таких бурь, – запас пищи и воды, достаточный для поддержания моих телесных сил в течение недели. Вдобавок у меня есть пища для ума, ибо я взял сюда манускрипт, написанный молодым мудрецом, Гиптусом, который переслал мне его через Аззу задолго до того, как легенда о Ромуле излилась из источника, дающего рождение мифам, и поплыла по реке времени; манускрипт, который я с наслаждением перечитываю раз в сто лет. Страх не знаком человеку, не ведающему страха. Ступай прочь, ступай живо – и со стыдом в душе; ибо ты еще не начал жить, а уже осмеливаешься полагать, будто опасность может грозить человеку, который принимал участие в строительстве великого города, известного тебе как древний город Вавилон. Юноша, когда ты побеспокоил меня, я читал послание от своего друга, который пишет мне из деревни Сахара о намерении глупого фараона увековечить свое имя, возведя огромное пирамидальное сооружение из камня, проект которого придумал мой друг, дабы развлечь праздное воображение своего правителя, а заодно глубоко поразить европейских варваров, могущих случайно оказаться там; и среди всего прочего Азза спрашивает моего мнения относительно наружной поверхности своей пирамиды, на каковую просьбу о совете я, помнится, ответил, что стены следует сделать в виде ступеней, ведущих к вершине. Ха-ха-ха! – послышалось из трубки хриплое кудахтание, призванное изображать презрительный смех. – Вы говорите… ха-ха!.. вы говорите, что этот фараон принадлежал к
– Но, сэр, – настойчиво произнес Пим после минутной паузы, – вы предусмотрели вентиляцию в вашем… вашем маленьком убежище?
– В полу подо мной есть отверстие, выходящее на улицу, а на отверстие положен плоский камень, который я немного отодвигаю в сторону или возвращаю на место, в согласии с известными законами, впуская снизу нужное количество атмосферного воздуха. Масло при горении дает очень мало дыма – но разве ты не видишь легкий дымок, выходящий из трубки? И разве не чувствуешь рукой тепло? Повторяю, ступай прочь, тщеславное дитя.