Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 125)
– И все же, доктор, – сказал я, – путь к всеобщему знанию не может быть гладким на всем протяжении. Кто-то же должен подготовить почву. Если в христианстве есть нечто, препятствующее движению к конечной свободе, тогда я сам скажу: устраните препятствия. Такое дело всегда своевременно, и решительность здесь всегда уместна
– В истинном христианстве я не вижу ничего, кроме блага для рода людского – безусловно, сейчас вами движет единственно желание узнать мое мнение. Если в политике или устройстве церкви есть нечто, требующее преобразования, пускай она проводит реформы.
– Прошу прощения, доктор, – сказал я, – но я полагал вас самого агностиком. Не кажется ли вам, что религию, не выдержавшую проверки холодным разумом, следует исторгнуть из жизни человеческой?
– Нет, не кажется. Ум человеческий не сводится к одному только интеллекту – он имеет моральную или эмоциональную составляющую, абсолютно независимую от рассудка. Религия постигается не разумом, но чувствами. Ни один основатель религии никогда не обращался к разуму человека. Вы только задумайтесь на минутку. Давайте оставим в стороне невежественные и необразованные массы и подумаем о том, что представляют собой лучшие люди – люди, достигшие столь высокого уровня умственного развития, какой едва ли будет когда-либо доступен народу. Возьмите сливки общества в Англии или Америке: в какой мере представителями высшего сословия управляет
– Безусловно, вы не хотите сказать, что образованные люди в большинстве своем не руководятся в своих действиях разумом?
– Я хочу сказать только то, что говорю: я не знаю ни одного примера, когда бы они действовали по велению разума, а не по велению чувств. Ах, молодой человек! Если бы нас заставили в повседневной жизни сообразовывать все свои поступки с диалектическим доказательством практической выгоды – делать только то, что нам выгодно с точки зрения здравого смысла, – мы бы просто перестали жить, хотя продолжали бы дышать и шевелиться. Даже в физике, какой толк в логических доказательствах, коли посылки любой теории являются основанием еще менее надежным, чем зыбучий песок – коли они условны и умозрительны?
Так вот, если бы агностики были честны (к чему они стремятся) и последовательны (чего у них не получается), они оказались бы в трудном положении. С точки зрения разума мужчине нет никакой выгоды целовать свою жену; никакие формальные логические рассуждения не приводят к выводу о необходимости содержать ее и детей; на самом деле он совершенно не обязан заводить детей – он делает все это по велению чувств или эмоций, абсолютно бессмысленных и бесполезных в представлении поклонника Чистого Разума! И если человек позволяет себе подобные «излишества» по велению своей нравственной и эмоциональной природы, значит, его стремление постичь первопричины известных и неизвестных явлений, а равно (как в нашем с вами случае сейчас) чудеса и тайны вселенной и нашего внутреннего мира тоже имеет разумные основания и не должно изгоняться из искреннего ума едкой насмешкой или пылким красноречием. Влияние религии на народные массы, прямое и косвенное, гораздо сильнее, чем кажется на первый взгляд. Повседневная жизнь самого агностика складывается под воздействием христианской традиции и христианского окружения. Наш автор не предоставляет нам никакой замены сей подсознательной потребности человеческой природы. Если разум не в состоянии ничего предложить взамен религии, почему бы не позволить людям, имеющим религиозные убеждения, сохранить свою веру, столь приятную для них самих и столь полезную для других? Сейчас я словно наяву слышу голос агностика: он видит слабое место в ваших рассуждениях и просто улыбается, готовясь привести веский аргумент в защиту своей позиции. Голос говорит: «Приятную? Ужели приятно вечно гореть в аду? Что ж, друг мой, у нас с вами разные представления об удовольствии». Это софистическая болтовня. Ада страшится не христианин, но грешник с нечистой совестью. Совесть, совесть! – единственная преграда между нами и адом в земной жизни! Христиане утешаются мыслью о любящем Христе – христиане, как мне известно по опыту, не страдают.
– Знаете, сэр, – сказал я, – мне остается только удивляться, что вы сами не ревностный христианин.
– Не берите меня в расчет, молодой человек. Ну вот, мы уже подъезжаем к городу. При желании я мог бы прочитать проповедь, способную обратить в христианство всех язычников на свете. Однажды во время богослужения на открытом воздухе я действительно прочитал проповедь; и скажу вам, старики хранили невозмутимое спокойствие, но более молодые и более впечатлительные мои слушатели закрывали лицо ладонями и рыдали от горя и раскаяния. Но – боже мой! – люди ходят на остроумные лекции агностиков или на пылкие проповеди священнослужителей вовсе не из желания получить пищу для ума. Поверьте мне, – он постучал пальцем по книжке, которую все еще держал в руке, – такого рода сочинения никого не подвигнут на размышления. В конечном счете, речь здесь идет просто о замене Христа юристом из Иллинойса.
Глава восьмая
В половине девятого мы подъехали к «Лумис Хаус», где я вышел из коляски и бегом поднялся в свой номер. Я едва успел наскоро умыться и переодеться, когда явился Артур. Доложив о посетителях, приходивших ко мне в мое отсутствие, и исполнив несколько пустяковых распоряжений, мной отданных, он принялся переминаться с ноги на ногу, что обычно свидетельствовало, как я уже успел понять, о желании высказаться на постороннюю тему, никак не связанную с нашими чисто деловыми отношениями – каковая вольность, неоднократно повторенная в первые два дня нашего знакомства, в результате закрепилась в качестве законного права.
– Ну что, Артур? – спросил я.
– Я дочитал книжку до конца, сэр… вон она, на столе. Она проняла меня до самых печенок. Но что же приключилось с Пимом и Петерсом дальше? И правда ли, что вы нашли этого старого пирата?
На последний вопрос я ответил утвердительно.
– Вот здорово! – продолжал он. – Мне бы хотелось увидеть старого коротышку. Но если вы меня любите, скажите мне, что там за пелена такая спустилась с неба и почему океан бурлил столь сильно? Почему антарктические черномазые так боялись всего белого и что означали иероглифы на мергелевой стене? А самое главное, что за женщина такая преградила путь лодке? Скажите мне… я никого не виню, понятное дело… но если мистер По знал, что не знает ответов на эти вопросы, зачем он раздразнил наше любопытство? Вы нашли ответы?
Я объяснил Артуру, что возможно, в данную минуту доктор Бейнбридж сидит на краю кровати Дирка Петерса и жадно слушает удивительную историю; и что сразу после встречи с одним джентльменом я собираюсь вернуться в дом Петерса и оставаться там, покуда мы всё не узнаем.
– Вы только не торопитесь, – сказал Артур, – и не пропустите чего-нибудь важного. Лучше не жалейте времени и подробно разузнайте обо всем. Вчера вечером я спросил доктора Каслтона, почему бурлил океан, и он высказал предположение, что там находился вход в преисподнюю и Сатана просто открыл двери для проветривания. Он такой: для него коли не рай, так значит, непременно ад. Но вот как старый Петерс протянул так долго на кошмарных снадобьях Каслтона, просто уму непостижимо… Ой, кто это?
В дверь негромко постучали. Прибыл мой гость.
Мне не удалось вернуться к Бейнбриджу так скоро, как я рассчитывал. Дела задержали меня в городе до позднего вечера, и я освободился лишь к девяти часам. В десять я послал за экипажем, и меня доставили к дому Петерса незадолго до полуночи.
Я нашел Петерса крепко спящим, а Бейнбриджа дремлющим в кресле. Шум моих шагов разбудил молодого доктора. Он с улыбкой поднялся на ноги, явно обрадованный моим появлением. Я с первого взгляда понял, что он преуспел в своих стараниях выведать у Петерса тайны антарктического путешествия.
– Ну как? – спросил я.
– Даже если нам ничего больше не удастся узнать, – сказал Бейнбридж, – добытых мной сведений достаточно, чтобы объяснить все загадочные явления, описанные По, как реальные факты, а также многие тайны, которые он постиг шестым чувством, явленным в сем гении в виде некоего сплава ясновидения и прозорливости, – тайны, о которых он говорит языком, не вполне доступным пониманию простого смертного. Во всяком случае, я отнюдь не разочарован; и мы еще многое можем узнать. Остались непонятными разные интересные
– Но правда ли все это? Не выслушивали ли вы просто сказки – или, вернее, матросские байки?