Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 124)

Я поблагодарил доктора и, посоветовавшись с Бейнбриджем, сообщил о своем намерении воспользоваться случаем немедленно вернуться в Беллву. Я обрадовался, что ухаживать за Петерсом придется Бейнбриджу, а не мне. Мысль, что я не услышу историю Петерса из первых уст, несколько расстроила меня, но я надеялся вернуться после полудня и знал, что Бейнбридж сумеет в точности повторить все слова старого моряка. Я сомневался, что до моего возвращения он успеет многое выведать у Петерса, ибо престарелый путешественник был очень слаб и умом, и телом и быстро утомлялся. Но когда старик заинтересуется и увлечется предметом разговора – а в противном случае никаких сведений из него не вытянуть, – он наверняка станет весьма словоохотливым.

Доктор Каслтон пустил лошадей резвой рысью. Он расстался с Бейнбриджем в наилучшем расположении духа и, когда мы уже тронулись с места, прокричал напоследок: «Не забудьте дать больному каломель в половине десятого, доктор, а дополнительно применяйте любые средства, какие сочтете нужным. Я полностью вам доверяю. Коли вам понадобится помощь, дайте мне знать».

Странный человек! Столь милый и столь грубый; столь благородный и столь низкий; столь достойный и столь ничтожный; столь свободомыслящий и столь ограниченный; столь добрый и столь злой. Погрузившись в подобные размышления, я задался вопросом, как один и тот же человек может излагать такие взгляды, какие он изложил в связи со своим медицинским обществом, и одновременно говорить о жизни и смерти так, как он говорил со мной накануне. Во что он верит на самом деле? Неужели все чудачества доктора объясняются актерским темпераментом, который проявляется почти во всех случаях, когда он обнаруживает свое истинное «я»?

Мы неслись по лесной дороге, приближаясь к месту назначения на милю каждые три минуты, и вскоре подъехали к единственному на всем пути холму, который выделялся значительной высотой и крутизной склонов. Здесь доктор Каслтон позволил лошадям перейти с резвой рыси на медленный шаг и – вечно возбужденный, вечно деятельный – извлек из бокового кармана своего холщового пыльника маленькую книжицу, очевидно, недавно изданную.

– «Ошибки Богов и другие лекции» – сказал он, взглянув на корешок и прочитав название. – А, «богов»! Название, сэр, очень многое говорит о содержании; и мы с вами просто зря потратим время, коли откроем сию книгу – а люди невежественные совершат преступление против себя самих, коли сделают такое.

– Надо полагать, автор – один из «ужасных типов», о которых я слышал, – заметил я. – «Плохой парень» с Запада, вне всяких сомнений. Прискорбно, весьма прискорбно – не так ли?

– О нет, нет! Автор вовсе не ковбой, он истинный джентльмен – с такими же изысканными манерами, как у меня; и в самой книге нет ничего прискорбного. В ней содержатся несколько лекций в агностическом духе, с которыми время от времени выступал очень одаренный, но, мне кажется, впавший в заблуждение человек. Выражение «впавший в заблуждение» я употребляю не в том смысле, в каком применили бы по отношению к нему наши священнослужители, ибо наши священнослужители, похоже, понимают сего автора столь же превратно, сколь неправильно понимает он цели англосаксонской христианской церкви девятнадцатого века. Но попомните мои слова, сэр, в Англии скоро услышат об этом молодом «неверующем» лекторе, ибо с таким острым умом, с такой железной логикой и с таким сжатым выразительным слогом он скоро снищет признание самых известных современных агностиков. Он живет недалеко от Беллву, и я частенько ходил на его выступления. Я считаю его лучшим из ораторов, когда-либо мной слышанных, хотя дважды меня покорял своим красноречием Филлипс, и с дюжину раз – Бичер. Я не стану оскорблять ваш и свой зрелый ум, повторяя высказывания самых нетерпимых церковников об этом блестящем агностике; я говорю вам все это только потому, что, быть может, однажды, на своей далекой родине, вы зададитесь вопросом, что же кроется за столь страстным стремлением распространить агностические взгляды и тем самым вовлечь неудовлетворенный дух страны в широкую антицерковную пропаганду. Я не сторонник подобного движения, но я полагаю правду единственным надежным оружием и люблю правду ради нее самой – я бы отказался войти во врата рая, когда бы туда допускались лжецы. Я не знаю истории жизни этого человека, но одно представляется несомненным: по неким причинам он свято верит, что, нападая на христианство, он совершает в высшей степени похвальное дело. И в своей вере он так же искренен и так же пылок, на свой холодный логический манер, как христианин в своей. Если бы сей человек допускал двуличие – или хотя бы счел совместимым со своим чувством справедливости обыкновение держать при себе свое мнение по религиозным вопросам, – к настоящему времени он уже был бы губернатором Иллинойса; а в стране нет такой выборной должности, на которую он, со своими блестящими способностями, не мог бы претендовать с правомерной уверенностью в успехе. Он сам понимает это так же хорошо, как и все, кто его знает. В возрасте тридцати трех лет – еще до того, как его взгляды стали широко известны, – он занимал пост главного прокурора штата. Ни одна политическая партия никогда больше не осмелится выдвинуть его кандидатуру на государственную должность.

– Это несправедливо, – заметил я. – Это граничит с религиозным гонением.

– Вы правы, так оно и есть, – сказал Каслтон. – Но факт остается фактом. Если он решит баллотироваться на какую-либо должность, он потеряет достаточно много голосов от своей собственной партии, чтобы позволить сопернику выиграть.

– Но дорогой доктор, – сказал я, – я не понял, почему вы считаете, что этот человек заблуждается. Вы же наверняка не хотите, чтобы он изменил своим убеждениям?

– О нет, ни в коем случае! Я имею в виду, он заблуждается, когда полагает, будто агностическая пропаганда в массах по-прежнему идет во благо миру. Вольтер имел все основания распространять и пропагандировать свое учение, ибо во Франции той эпохи атеизм являлся неотъемлемым элементом политической свободы. Том Пейн имел все основания держаться своей линии, поскольку христианство, извращенное заблуждающимися или безнравственными людьми, встало на сторону тирана и оставалось там до начала Французской революции. Но у этого человека нет никаких веских причин бороться против влияния церкви в Соединенных Штатах сегодня, в 1877 году. Христианская церковь в наши дни, безусловно, преследует благие цели и никоим образом не пытается ограничить свободу личности или общества.

– Но разве вы не сказали минуту назад, что из-за своих агностических взглядов он навсегда лишился возможности занять государственную должность здесь, в великой свободной стране, в 1877 году и во все последующие годы?

– Нельзя жить в свободной стране и запрещать одному человеку голосовать против другого – даже если на его выбор влияет покрой брюк кандидата.

– Да, – сказал я, – но если на выбор человека влияет покрой брюк кандидата, такого человека не грех просветить и образовать. Ваш агностик наверняка сказал бы, что с влиянием церкви нужно бороться до тех пор, покуда она судит о компетентности человека в одной области по позиции, которую он занимает по вопросам из совершенно другой области.

– Никакое образование не поможет нашему народу освободиться от предрассудков, но лично я проголосовал бы против упомянутого человека по той причине, что его линия поведения свидетельствует о несовместимости его позиции со способностью управлять государственными делами. Никто никому не запрещает высказывать собственное мнение; мы всего лишь выступаем против взглядов пресловутого джентльмена, недовольные влиянием оных на умы, – как он выступает против убеждений своих противников. Количество агностиков, которые не станут голосовать за назначение пресвитерианина на государственную должность, в пропорциональном отношении равно количеству пресвитериан, которые при аналогичных обстоятельствах не станут голосовать за агностика.

– Но каким образом вера или неверие агностика могут помешать человеку, компетентному во всех остальных отношениях, занять государственную должность? – спросил я.

– Несомненно, многие из лучших современных государственных деятелей являются агностиками, но они не пропагандируют агностическую идеологию. Люди, способные переварить и усвоить агностические принципы, способны сами породить такие идеи; а людям, неспособным переварить и усвоить такие идеи, лучше вообще не иметь о них представления.

– Вы можете привести пример, – спросил я, – когда преждевременное просвещение народа в части агностических идей вредит отдельному человеку или обществу в целом?

– Да, сэр, могу. Необразованным американцам – жителям штата «Белой бедноты», – необразованным итальянцам и необразованным ирландцам только вредит, когда у них отнимают веру. Первые из них, коли верят, одеваются опрятно, живут достойно и имеют достаточно высокие стремления, а коли не верят, влачат бессмысленное существование и предаются порокам праздности и табакокурения, если не хуже. Вторые и третьи находятся либо под влиянием церкви, либо под влиянием тайной организации. Если ирландец или итальянец из низов общества, не наделенный способностью правильно использовать свои малые наличные знания – верно истолковывать свои чувства или разумно сдерживать свои порывы, – отрекается от церкви, устанавливающей контроль духовенства, он получает взамен тайную организацию, осуществляющую тайный административный контроль с тупой жестокостью и бессмысленным упрямством, отравленный кубок и кинжал. На мой взгляд, если человеку приходится выбирать одно из двух: либо обретать свободу и независимость через кровь и предательство, либо стоять на коленях перед идолом, соответствующим его уровню умственного развития, – пусть уж он лучше стоит на коленях, покуда не станет способным на нечто более приемлемое, нежели убийство. Знаете, сэр, один ирландец из республиканцев (редкий случай), издатель по профессии, однажды сказал мне, что многие ирландские эмигранты приезжают в Америку совершенными дикарями; и (хотя, возможно, здесь я неправ) при виде любого шарманщика-итальянца в моем уме всегда сначала возникает видение всаженного в грудь кинжала и только потом появляется успокоительная мысль, что, коли парень католик, между мной и такой опасностью стоит исповедальня. Человек, который пытается внушить подобным малым идею абсолютной свободы, должен нести ответственность за все последствия.