Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 122)

Все с тем же намерением собрать факты для задуманного трактата я попросил Бейнбриджа объяснить, какую такую особенную выгоду принесла гражданам Соединенных Штатов республиканская форма правления. Он ответил, что не знает о науке государственного управления ничего, достойного упоминания, и никогда не бывал за пределами Соединенных Штатов.

– Но, – продолжал Бейнбридж, – я могу рассказать вам, какими возможностями, в частности, пользуются граждане нашей страны. И начну с того, что в Соединенных Штатах, как я уже говорил, нет разделения общества на классы, если не считать преступный элемент, обычный для всех стран, и ту безнравственную, но сравнительно малочисленную социальную группу, которая обитает на пограничной полосе между респектабельностью и преступностью. Сей действительный факт порой ставится под сомнение в Европе – почему, я могу лишь догадываться. Кому бы у нас пришло в голову явиться сегодня в детские сады и школы нашей страны и, расспросив о происхождении детей, отобрать из них примерно тех, от кого через двадцать-тридцать лет произойдут люди, которые будут возглавлять наше правительство, сидеть в нашем Национальном Конгрессе, командовать нашей армией и управлять нашей торговлей? Я слышал, что в Европе такая ситуация, когда сын человека, зарабатывавшего на жизнь физическим трудом, достигает высокого общественного положения, является скорее исключением из правила. В Соединенных же Штатах это обычное явление. У нас доставшееся по наследству богатство скорее мешает, нежели способствует серьезной политической карьере. «И все же, – скажете вы, – американцы не всегда довольны существующим положением дел». Ни один прогрессивный, устремленный в будущее народ никогда не бывает доволен существующим положением дел. Действительно, такой народ естественным образом порождает демагогов, и в Америке грядет период демагогии. Но в нашей прекрасной стране никогда не произойдет дурацкой революции. Американцы знают, что за свое всеобщее избирательное право и принцип большинства они заплатили дорогую цену.

Я сделал замечание, на которое Бейнбридж ответил:

– Да, лет двенадцать назад нам удалось положить конец довольно серьезной революции, но она была вызвана разногласиями по поводу П. В. Ныне же…

– Прошу прощения, – перебил я, – что такое П. В.?

– О, извините, – ответил он. – П. В. означает Пережиток Варварства, рабство – единственный пережиток, когда-либо существовавший в Соединенных Штатах.

Я исполнился гордости от сознания, что материал для моей книги накапливается столь быстро, и решил продолжать в том же духе.

– А как насчет неприязни американцев к англичанам, о которой мы так много слышали в Англии? – спросил я. – Хотя я лично ни разу не сталкивался с проявлениями подобного чувства.

– Это растение, которое наконец завяло, несмотря на старательную искусственную культивацию. Политик, который попытается играть на подобном чувстве (государственный деятель никогда не пожелает совершить такую попытку), скоро поймет свою ошибку. О, полагаю, некоторым американцам приятно думать, что мы унаследовали все лучшее от нашей матери – такой здоровой, сильной, богатой матери. Невинная болтовня на эту тему ей нисколько вредит, а многим из нас идет на пользу. Для убежавшего из дома мальчишки прелесть и интерес побега в значительной мере заключаются в том, что по нему тоскуют; а коли родители не признаются, что тоскуют, тогда он тем громче заявляет, что они оплакивают утрату. Но я скажу вам – и скажу с твердой уверенностью в истинности своего утверждения, – что народ Соединенных Штатов никоим образом нельзя склонить выступить с оружием в руках против Великобритании, если только речь не пойдет о жизненных интересах страны. Лично я, как вам уже известно, люблю Англию – не английских хлыщей, но английский народ; я люблю английскую литературу, люблю славную историю Англии; я восхищаюсь блестящим законодательством сей страны. Английская литература служила мне духовной пищей с отроческих лет – нет, чуть ли не младенчества. А славное прошлое Англии! Лондон представляется мне таким великолепным городом, каким, наверное, Макколею представлялись Афины. Порядочные американцы – то есть большинство – не слушают шовинистически настроенных политиков; и новоявленных политических деятелей, обиженных на Европу, предоставляют vis medicatrix naturae (целительной силе природы). Между Англией и Соединенными Штатами никогда больше не будет войны. Американцы англосаксонского происхождения мыслят трезво, а подавляющее большинство наших немцев всегда занимало разумную и нравственную позицию по вопросам национальной политики – они не строят из себя интеллектуалов и оригиналов. Я люблю немцев за то, что они не гоняются за неизвестным. Думаю, большинство читающих американцев – то есть три четверти всего населения страны – относятся в Англии так же, как относились Ирвинг и Готорн. Но, судя по вашему описанию, мы подъезжаем к дому Петерса.

Бейндридж не ошибся в своем предположении. Когда коляска остановилась перед домом, на порог вышел мужчина преклонных лет – по всей видимости, сосед-рудокоп. Мы подозвали его, и в ответ на наш вопрос он сообщил, что Петерс спит мирным сном. Затем мы осведомились насчет места для лошади и узнали, что старая конюшня Петерса ныне пустует, поскольку последняя дряхлая кобыла, которой он владел, перешла в мир иной прежде своего хозяина. Престарелый рудокоп вызвался позаботиться о нашей лошади, и потому мы взяли из коляски всю поклажу и вошли в маленькую бревенчатую хижину, где находился предмет нашего живого интереса.

Устроившись настолько удобно, насколько позволяли обстоятельства, мы стали ждать развития событий. Около полуночи Петерс проснулся и попросил воды, каковую просьбу мы незамедлительно исполнили. Старик говорил слабым, еле слышным голосом, и Бейнбридж явно засомневался, что он протянет достаточно долго и будет в состоянии изъясняться внятно. Но когда мы дали больному немного разбавленного портвейна, а затем чашку бульона, приготовленного из мясного экстракта, он обнаружил известные признаки живости – во всяком случае, голос у него окреп. В силу обстоятельств несчастный долго оставался практически без ухода, и наши старания вернуть его к жизни дали бесспорно хороший результат. На протяжении всей ночи мы исполняли все желания, которые он выражал, и удовлетворяли все его предполагаемые потребности, какие только приходили на ум нам самим. Мы не предпринимали попыток выведать у него какие-либо сведения, касающиеся странного путешествия, но, по совету Бейнбриджа, громко беседовали друг с другом, а порой заговаривали и с Петерсом – всегда о разных пустяках. Это делалось для того, чтобы старый моряк привык к нашим голосам; и мы оставили комнату освещенной (насколько это представлялось возможным, не причиняя больному неудобства), чтобы он привык к нашей наружности. Время от времени Бейнбридж подходил к кровати и клал ладонь старику на лоб, а позже он регулярно приподнимал Петерса за плечи и давал глотнуть бульона или вина.

Еще до наступления утра Бейнбридж установил достаточно близкие отношения со стариком, чтобы присесть на край постели и завести с ним тихий немногословный разговор о его ферме, о доброте и способностях доктора Каслтона и прочих предметах, предположительно интересных больному. Он ласково похлопывал беднягу по плечу и гладил по голове – примерно так, как делает человек, знакомящийся с большим псом. К утру Петерс вполне привык к нашему присутствию; казалось, он воспринимал нашу заботу как нечто само собой разумеющееся и даже полагающееся ему по праву. Ночью он несколько часов спал, а в пять утра проснулся, заметно окрепший против прежнего. Никакого бредового состояния, даже намека на затуманенность рассудка – на самом деле ничего такого, что могло бы встревожить или смутить нас. Бейнбридж собирался часов в восемь утра завести с Петерсом беседу на важнейший из предметов; разумеется, он намеревался подойти к нему постепенно: от общих рассуждений о путешествиях перейти к разговору о конкретных путешествиях, в частности, морских; затем, вероятно, упомянуть о недавней арктической (не антарктической) экспедиции; а потом, еще не задавая никаких вопросов, упомянуть о Нантакете, с каковой командной высоты уже решить, стоит или нет произносить имя Барнарда. Затем, если все пойдет хорошо, Бейнбридж рискнет конкретизировать предмет разговора – например, упомянет о бриге «Дельфин»; а далее мы надеялись без дальнейших промедлений (помимо необходимых для отдыха Петерса) выведать всю историю о невероятных приключениях, доказательство достоверности которой мы видели перед собой в облике Дирка Петерса – возвратившегося с Южного полюса путешественника, собственной персоной.

В шесть утра мы приготовили себе завтрак, который показался нам вдвойне вкусным после ночи, проведенной на свежем деревенском воздухе, и в предвкушении захватывающего повествования о тайнах загадочной страны, несомненно, полной поразительных чудес и, как мы с основанием полагали, населенной людьми, имеющими самые необыкновенные обычаи и свойства.

Мы только-только закончили завтрак, когда к хижине быстро подкатила коляска и остановилась перед дверью. Мы услышали голос доктора Каслтона, громко зовущего старого рудокопа, который минутой раньше пошел задать корма лошади Бейнбриджа.