Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 121)
И Бейнбридж удалился, возбужденный, как мальчишка в предвкушении увлекательного приключения. Мне начало казаться, что он позволяет своему воображению играть с собой шутки – намеренно позволяет вводить себя в заблуждение, словно ребенок, уже вошедший в сознательный возраст, но по-прежнему находящий наслаждение в старых сказках и мифе о Санта-Клаусе, хоть и давно распознавший обман.
К восьми часам я получил у доктора Каслтона разрешение отправиться вместе Бейнбриджем к Петерсу и оставаться там столько времени, сколько мы пожелаем.
– Я сам выеду туда рано утром, – сказал Каслтон, – и сделаю все возможное, чтобы продлить часы жизни несчастного старика. Не позволяйте Бейнбриджу пичкать Петерса своими новомодными снадобьями – в противном случае я не ручаюсь за последствия. Я не говорю, что в свое время – подчеркиваю, в свое время – Бейнбридж не станет блестящим врачом; но это произойдет не ранее, чем он, умудренный опытом, умерит свои амбиции и поймет, что Рим строился не в один день, да и не зубочисткой. Только не передавайте ему мои слова, прошу вас: мне бы не хотелось ранить его юную душу.
Когда доктор Бейнбридж подкатил в коляске к гостинице, я стоял в ожидании на тротуаре, и минуту спустя мы уже ехали к месту проживания Петерса.
Глава шестая
На дорогу до дома Дирка Петерса у доктора Каслтона ушло около сорока минут; доктору же Бейнбриджу потребовалось в два с половиной раза больше времени, то есть два часа без двадцати минут. В упряжке Бейнбриджа шла одна лошадь – прекрасная рослая гнедая в яблоках – великолепное животное, которое, как большинство лошадей, изучило все привычки своего хозяина, имеющие отношение к собственным интересам. В отличие от Каслтона, Бейнбридж любил животных; Каслтон ценил лошадей за способность резво бегать, тогда как Бейнбридж превыше всего ставил благополучие своей лошади и никогда не ездил быстро без крайней необходимости.
Посему мы ехали неспешно, беседуя о Дирке Петерсе и приключениях Пима, и в конце концов придумали, как вызвать старика на разговор о путешествии, одно воспоминание о котором, внезапно вызванное моим вопросом, несколькими часами ранее произвело на него столь ужасное действие. Доктор Бейнбридж растолковал мне, что дикая реакция Петерса, описанная мной, явилась следствием не столько воспоминаний о событиях прошлого, о которых он наверняка размышлял тысячи и тысячи раз в течение минувших сорока восьми или сорока девяти лет, сколько способа, каким означенные воспоминания или мысленные образы были вызваны в его сознании.
– Чтобы вы все поняли, – сказал он, – мне нужно лишь напомнить вам об одной особенности психики, свойственной почти всем людям, и в общих чертах объяснить, как нам следует вести себя со стариком и почему я велел вам подготовиться к тому, что нам придется задержаться там надолго. Представим, к примеру, что некая женщина потеряла мужа в результате чрезвычайно трагического несчастного случая и что со времени, когда она овдовела, прошло несколько лет. Она думала о случившемся десятки тысяч раз, и тяжелые воспоминания приходили к ней сотнями разных путей – например, при виде вещей покойного супруга или в процессе развития некой мысли, ассоциативно связанной с печальным предметом, или вследствие другой косвенной причины. Каждый день в уме бедной женщины множество раз рисовалась ужасная сцена смерти – и наконец она выплакала все слезы и стала безучастной к посещающим ум горестным видениям. Но если теперь, после всех прошедших лет, вызвать у нее в уме, внезапно и необычным образом, страшные картины прошлого – скажем, прямым вопросом, особенно заданным незнакомым голосом, – незамедлительно последует бурная реакция: отчаянные рыдания, безудержные потоки слез – все, как в день трагедии. Значит, именно способ, каким вызываются в уме воспоминания о факте известном, но пребывающем в сознании в латентном состоянии, провороцирует нервную реакцию. В другом случае аналогичный результат может дать некое зрительное впечатление, а звуковое никак не подействует. Я не предвижу никаких серьезных препятствий, способных помешать нам вызвать Петерса на откровенность. Терпение, осторожность, никакой спешки (необходимо помнить, что «тише едешь – дальше будешь») – и мы достигнем цели, к которой стремимся.
Когда мы договорились о «методе воздействия» на сознание Петерса, я исполнился уверенности, что со знаниями и тактом Бейнбриджа мы добьемся успеха, и мысли мои потекли по другому руслу. Я принялся размышлять о дружелюбии, которое в общении со мной неизменно выказывали все американцы, начиная от промышленника-миллионера и кончая коридорным. Если ко мне и относились, как к иностранцу, то только к моей выгоде, а городские старожилы, казалось, видели во мне просто жителя другого штата. В Америке даже расположенные в глубине страны захолустные городишки многонациональны, тогда как в Англии таковыми являтся лишь самые крупные города и морские порты. Посему о некоторых вещах я мог судить не только понаслышке, но и на основании личных наблюдений. Например, я заметил, что в среде американского рабочего класса существует антипатия к китайцам. Об итальянцах из низов общества все имели достаточно дурное мнение, чтобы держаться от них подальше после наступления темноты. Немцы и ирландцы проживали в стране в большом количестве, и к каждому из них относились так, как он заслуживал своими личными качествами. Англичан любили везде, где мне доводилось бывать. Да, у американцев имелась известная склонность упоминать в разговорах с ними о славном бое при Банкер-хилл и тому подобном, но она проявлялась скорее забавным, нежели неприятным для англичанина образом. Если американцы и таили в душе хоть малую толику зла против англичан, то я никогда этого не замечал. Сейчас я говорю об американцах, родившихся в Америке. У меня сложилось впечатление, что французов в Штатах не воспринимают всерьез, хотя в школе всех американцев учили ценить и любить французскую литературу. От испанцев, как правило, предпочитали держаться на почтительном расстоянии. (Англосаксонская литература сильно не жаловала испанцев.) Вообще я не встречал ни одного американца, который ненавидел бы кого-нибудь – мне кажется, американцы просто неспособны на ненависть.
Затем мне пришло в голову по возвращении на родину написать книгу «Нравы и обычаи Америки». «Несомненно, – сказал я себе, – сейчас я за несколько минут сумею узнать у Бейнбриджа достаточно фактов, чтобы хватило на целую книгу». Впоследствии я отказался от этого намерения, но в тот момент загорелся идеей. Я положил задать спутнику несколько самых существенных вопросов и хорошенько запомнить ответы. «В первую очередь, – решил я, – я проясню спорный вопрос о существовании в Штатах аристократических претензий. Некоторые английские авторы, пишущие о нравах и обычах Америки, и наши самые проницательные исследователи американского характера утверждают, что американцы большие снобы и всегда с великой радостью заявляют о своем родстве, пусть даже самом отдаленном, с аристократическими семействами». И я поднял разговор на означенную тему.
– Мне бы очень хотелось убедить вас, – начал доктор Бейнбридж в ответ, – что в Соединенных Штатах от аристократических претензий практически не осталось и следа. Как теоретически, так и на деле в нашей стране нет разделения общества на классы. Такие мнимые классовые барьеры, как богатство или политическое влияние, подобны бумажным перегородкам и в действительности ровным счетом ничего не значат. Я не говорю ни о каких родословных, поскольку в Соединенных Штатах любая попытка выстроить генеалогическое древо заканчивается вырождением семьи еще до того, как оно разрастется. Притязания на благородное происхождение сохранились у нас лишь в двух штатах: в одном четыреста-пятьсот человек все никак не могут забыть, что их предки первыми высадились на берег Америки; а в другом несколько семейств по сей день обсуждают давно приевшийся вопрос, чья прапрабабка стоила больше фунтов табака. Но если честно, разве этого достаточно, чтобы признать справедливыми упреки европейцев в том, что мы претендуем на принадлежность к аристократии или пытаемся создать сей привилегированный класс?
Нас упрекают еще и в другом: мол, мы такие жалкие прихвостни титулованной знати. Я не стану отрицать, что видел американцев, готовых бежать с высунутым языком, чтобы хоть одним глазком взглянуть на настоящего герцога, но я в жизни не встречал американца, готового заплатить деньги за такое удовольствие, если только он не настолько богат, чтобы вовсе не заботиться о деньгах. И потом, представители родовой знати здесь быстро прискучивают. Коли приезжего герцога сопровождает лицо, менее значимое, чем король, он уже через год перестанет вызывать интерес у людей, не встречающихся у него на пути. Вы, у себя в Англии, не должны судить об этом предмете по реакции моих соотечественников на один недавний визит, ибо граждане Соединенных Штатов питают такие уважение и любовь к ныне правящей королевской семье Великобритании, каких у него не вызывала доселе ни одна королевская семья и ни один правитель. Хм! Наши люди никому не желают зла; но любопытство и обезьянство не отомрут у представителей рода человеческого, покуда наш позвоночный столб не сократится еще на позвонок-другой.